Молчуны
Шрифт:
– Отпустите ее, ублюдки! Да я вам сейчас ноги оторву и в жопу засуну! – снова заорал мужской голос, и Яся увидела, как высокий охранник вывалился в коридор и отшвырнул от себя двух других. Она метнулась к стене, а высокий встал к ней спиной, и за ее шириной она уже не видела никого. Яся не позволила чувству облегчения захватить себя – она так и осталась стоять, готовая сорваться в любой момент. Краем глаза она заметила движение слева от себя, потом спина ее защитника дернулась, он бросился вперед и исчез в беснующейся массе человеческих рук, ног, тел.
– Вот этой штукой тыкай в любого, кто к тебе приблизится, – раздался рядом голос, и Яся подскочила от ужаса. Невысокая темноволосая женщина с худым энергичным лицом и горящими глазами держала в руке шокер и направляла его на дерущихся. И тут же ткнула им в выкатившегося из кучи охранника. Тот подергался от электрического разряда и затих.
– Здоровяк с тобой? – уточнила женщина, не отрывая взгляда от дерущихся.
– Вроде, – прошелестела Яся. – Не знаю.
Еще один был вытолкнут из круга, и женщина ожгла шокером и его. С оставшимися двумя высокий расправился короткими сильными ударами.
Они остались втроем: Яся, высокий охранник и женщина с шокером. Все изучающе рассматривали друг друга. Внезапно лицо охранника перекосило удивлением. Он уставился на женщину и пробормотал:
– Опа, а вы тут чего делаете?
Глава 10
Сколько себя Костик помнил, он всегда был большим и сильным. «Сила есть – ума не надо», – говорила мать Костику в детстве, когда сердилась на него. И было в ее словах и интонации что-то такое горькое и обидное, что Костик четко понимал: ума ему очень даже надо. Он явственно осознавал собственную интеллектуальную ущербность и злился от этого. Но злиться на себя – дело безнадежное. Злость необходимо изливать во внешнюю среду, и Костик каждый раз срывал раздражение на том, кто под руку подворачивался. И получалось, что только силу он и мог использовать. Это создавало новый виток агрессии, превращая ситуацию в замкнутый круг.
Конечно, иногда сила действительно была преимуществом, особенно в школьные годы. В школе все боялись Костика, а Костик не хотел, чтобы его боялись, он хотел, чтобы его любили. Но любая ситуация всегда заканчивалась одним – дракой. Иногда Костику казалось, что внутри него живет что-то иное, чуждое ему – дикий зверь, вырывающийся наружу и крушащий все вокруг. И удерживать этого зверя становилось все сложнее. Со временем приступы ярости стали настолько неконтролируемы, что мать пригрозила отправить его в лечебницу. И Костик по-своему решил эту проблему – замкнулся, перестал общаться со сверстниками, сторонился и чужих, и знакомых. Он чутко прислушивался к тому, что происходило в нем, стараясь убаюкать монстра, не дать ему шевельнуться и залить рассудок бешенством. Ему приходилось вести бесконечный внутренний монолог, и со временем Костику удалось сжиться со своей яростью и превратить пламя в тлеющий уголек. Но полностью затушить его он не смог. Все, что он считал несправедливостью, кислотой просачивалось внутрь, растворяло выстроенные преграды и будило в нем чудовище.
Работать в полицию Костик отправился с радостным предвкушением. Он был твердо убежден, что в этот раз дремлющий в нем зверь утихнет навсегда: теперь борьба с несправедливостью обрела законное право. Он с какой-то щенячьей радостью воспринимал любые задания, вызывая у коллег скептические ухмылки и язвительные комментарии. Но Костика это не беспокоило. Его держала на плаву вера в собственную «правильность», и убежденность эта была столь велика, что подавляла любые сомнения. Эта убежденность заставляла его закрывать глаза на странности, противоречия и нестыковки, возникающие в работе. Были ситуации, когда ему казалось, что правосудие дает сбой. В эти моменты мозг услужливо подсказывал ему, что такого не может быть, что это он, Костик, неправ, неумен, неопытен, поэтому неверно понимает происходящее. И ему удавалось убедить себя и умиротворить тлеющую в нем ярость. Но подсознательно все это копилось где-то глубоко внутри, слоилось, складывалось в пока еще смутное и неоформленное движение мысли. Тонкая девичья рука, свисающая вниз, сорвала все преграды, прячущие монстра. И он вырвался наружу…
Теперь Костик сидел, понурив голову, перед Петром Степановичем и молчал. А тот нервно притоптывал и смотрел на Костика. Во взгляде Петра Степановича читалось досада: ему не нравилось находиться в данном месте. Костик ему тоже не нравился, и Костик это чувствовал. Поэтому и сидел молча, не прося о помощи.
– Не ожидал от тебя такого, – Петр Степанович крякнул. – Мать, конечно, говорила, что у тебя иногда крышу рвет, но кто ж знал, что ты при этом людям руки отрываешь?
– Там же перелом, – пробормотал Костик.
– И кости торчат наружу! – перебил его Петр Степанович. – Да если бы я знал, что ты псих, я разве ж тебя взял на задание! Вот бы делов натворил!
Костик представил, что было бы, если бы он «натворил делов» в той квартире, где развлекались мажоры, и вздрогнул.
– Молчишь? Вот и молчи! А что я матери твоей скажу? – Петр Степанович вскочил и нервно забегал по комнате. Потом внезапно остановился.
– Короче, это… Поговорил я с людьми. Будешь отрабатывать. Прям тут. Охранником. Место режимное, закрытое, выходить нельзя. Тюрьма это, Костик. Вот так. Но ты не сидеть будешь в ней, а работать. Проявишь себя – когда-нибудь отпустят. Понял?
Костик только молча кивнул. Ему очень хотелось спросить, что означает «когда-нибудь отпустят», но он кожей ощущал раздражение Петра Степановича и спрашивать не решился.
– Матери скажите, чтоб не волновалась, – пробормотал он.
– Смотри мне! Я за тебя таких людей попросил! Поручился! Не вздумай опять с ума сходить!
Петр Степанович с видимым облегчением оставил Костика в маленькой комнате. Через несколько минут за Костиком пришел тощий неприветливый охранник, и по длинным слабоосвещенным коридорам они дошли до другого помещения, где Костику выдали новую форму и электронный ключ. Хриплым голосом охранник зачитал Костику его обязанности: следить за камерами на двух уровнях, разносить еду дважды в день, сопровождать арестантов на допросы. Смены по двенадцать часов, уровни не покидать, комната для отдыха слева по коридору, отдыхать по полчаса два раза за смену, двенадцать часов после смены проводить в выделенной комнате. Костик только кивал. Он был так ошарашен, что почти не соображал и только все время думал о том, как расстроится мать. Наверное, плакать будет. И снова скажет «сила есть-ума не надо». Отчаяние захлестнуло его. Думать, надо думать, надо заставить мозг работать и тогда, может быть, удастся быстро загладить вину и выйти отсюда.
– Понял? Повтори! – потребовал охранник.
– Ну… Это… Никуда не ходить, только тут. В камеры еду раздавать два раза в день. Сидельцев водить на допросы. После смены из комнаты не выходить. А сидельцы у вас опасные?
– Всякие. Ты, конечно, у нас парень крепкий и можешь человеку руку сломать, но ухо востро держи. И шокер всегда носи, – тощий охранник брезгливо ухмыльнулся и показал на шокер, торчащий у него за поясом. – Особо опасных на этих уровнях нет. Но крышу снести может у всякого.
Костик сник. Про снос крыши можно не объяснять – это ему хорошо известно. Его потрясение было столь велико, что даже внутренний зверь сжался и притих.
– Ключ электронный, работает только на твоих уровнях. Вот тут все инструкции. Сегодня сиди и изучай, потом проверю, – они зашли в комнату для отдыха. Костик осмотрелся. Комната выглядела нежилой и грязной. На полу валялись одежда, обувь, мусор. В углу стояла кровать, рядом развалюхой торчала тумба с кипой пластиковых инструкций. Охранник отобрал несколько и всучил их Костику.