Чтение онлайн

Несмотря на прекрасную наследственность, учение не давалось Полине, и, если бы не добровольная помощь Антона, сидеть бы ей в двоечницах.

Афанасий считал, что это и есть идеальный вариант для мужчины и женщины.

Глупость своей дамы мужчина способен вытерпеть, это, скорее, даже приятный вариант. Глупость делает женщине честь! Если женщина умнее мужчины, она его бросит. Если она очень умна и к тому же беспринципна, то не покажет этого ни при каких обстоятельствах и будет пользоваться мужчиной, живя в свое удовольствие.

Вопрос о равенстве — непростой вопрос. Наверное, только интеллигент в третьем поколении может отнестись к такому положению вещей спокойно.

Для Тошки и Полины все складывалось как нельзя более удачно — умом Полина не блистала, зато обещала вырасти премиленькой девушкой. Худенькая, белокожая, прелестные ямочки на щеках и угольно-черная челка, низко спускающаяся на глаза…

Благо, никто не задавался целью пристальнее всмотреться в эти глазки. Даже Афанасия и того обманул ее вечно ускользающий взгляд. Науки ей действительно не давались — между академическим умом и житейской мудростью лежит пропасть.

Нередко продавщица рыбы выстраивает свою жизнь грамотнее, чем кандидат наук.

Полину природа наградила житейской смекалкой, а беспринципность придет потом.

Антон решал задачи за двоих, писал контрольные и сочинения, а девочка внимательно рассматривала аккуратные ноготочки, решая вопрос — пойдет ли ей французский маникюр.

Но именно она интересовала Эсфирь Алданову больше всех. У Полины был необыкновенной красоты голос. Эсфирь, имевшая в предках maman с консерваторским образованием, такую же бабушку и прабабушку, не могла упустить эту девочку.

Каким-то образом ей удалось донести до Полины, что если ей и светит что-то в этой жизни, то только в области вокала.

Теперь каждый вечер у Эсфири собиралась компания желающих обучиться пению и игре на фортепьяно.

Первым пришел Афанасий. Молча, не здороваясь, пробрался в угол и просидел так весь урок. Он ничему не учился, просто смотрел. Потом пришел Антон. Этот хотел играть на фортепьяно, по крайней мере, так он думал. И последней, как всегда опаздывая, прилетела Полина.

— Пожалуйста, Антон, пройдите за инструмент, — пригласила Эсфирь.

Антон уселся за древний, как мир, рояль, который достался Эсфири, наверное, еще от князя Ордынцева. И, скорее всего, после Ордынцева никто на нем больше не играл. Рояль был чудовищно расстроен. Эсфирь, понимая, что настройщика здесь днем с огнем не сыщешь, самостоятельно пыталась заставить инструмент звучать как должно. И кое-что у нее получалось. Но не держали старые колки, ослаблялось натяжение струн, и в свободное время Эсфирь нередко можно было видеть погрузившейся в нутро немецкого монстра, лишь только торчал оттуда аккуратный аристократичный зад и доносились невнятные, но страстные уговоры не фальшивить.

Антон раскрыл ноты, громко объявил: «Танец Анитры!» и начал барабанить по клавишам. Текст он знал отлично, но музыкальных оттенков для него не существовало.

— Антон, это же Эдвард Григ, такая тонкость! Что же вы, мой дорогой… так его безжалостно?

— Я стараюсь, Эсфирь Львовна.

— Обратите внимание, как затихает звук, это страдает мать Пер Гюнта — она провожает сына в далекое странствие, неизвестность страшит ее… Вы чувствуете это?

Чувствуете?!

— Да, конечно.

Антон был воспитанным мальчиком. Про себя он называл произведение утонченного Грига «Танец канистры», и действительно, стоило ему прикоснуться к клавишам, как пустая железная канистра начинала скакать по ступенькам, грохоча и звякая на каждый счет.

— И раз, и два, и три, и… считайте, детка, считайте, главное — ритм, — поморщилась Эсфирь.

Даже князь Ордынцев, любивший ее общество, и тот, не выдержав акустических ударов, взмыл из своего любимого кресла под потолок и погрозил оттуда Антону кулаком, а потом и вовсе исчез, просочившись сквозь стену.

— Антон, я вас умоляю, пьяно, пьяно, дольче… Вы знаете, жил когда-то великий пианист Владимир Горовиц, он исполнял в основном Моцарта и Гайдна. Играл он так, будто за этим не стояло долгих изнурительных репетиций. Он вел себя совершенно свободно, мог подмигнуть залу, улыбнуться… Это и есть настоящее мастерство, когда исчезает ощущение титанического труда, — лишь легкость, полет… А вы будто мешки тяжелые таскаете!

Антон внимательно выслушал Эсфирь и вновь принялся пытать несчастный рояль.

— Очень хорошо, значительно лучше, чем в прошлый раз, — подбадривала Эсфирь. — Будьте упорны, ведь талант — это всего лишь один процент успеха. «Но когда его нет, то хоть головой о стенку бейся, а канистра все равно тебя достанет», — усмехнулся Афанасий. Он видел странное прозрачное облако рядом с Эсфирью и не мог понять, что это. Сия задача чрезвычайно занимала Афанасия, это выходило за рамки привычных, наблюдаемых повседневно явлений и по большому счету могло бы считаться чудом, если бы не слишком человеческое поведение «природной аномалии». «Аномалия» все время крутилась вокруг Эсфири. Приобнимала ее, укутывала полностью своим прозрачным шлейфом и лишь иногда, во время особо неудачных музыкальных пассажей Антона, нервно взвивалась под самый потолок. Были моменты, когда Афанасию казалось: «Вот оно, сейчас я увижу, что это». Над инструментом склонялся мужчина в старинном камзоле с пышными кружевами, напоминающий русского дворянина и итальянского сутенера одновременно.

Но «явление», будто издеваясь, только начав приобретать конкретные формы, снова развоплощалось и витало над Эсфирью невинным астральным облаком.

— Ну, все, достаточно. Спасибо, — сказала Эсфирь, когда Антон начал извлекать из многострадального инструмента совсем уж непотребные стоны, хрипы и барабанные дроби. Мальчик и рояль к обоюдному удовольствию расстались друг с другом.

— Афанасий, вы не желаете принять участие? — спросила для порядка Эсфирь.

Афанасий хранил глубокий покой, его имя как будто и не звучало в зале.