Чтение онлайн

Услышав все это, я едва не расхохоталась вслух, но потом подумала, что, может быть, одна из этих несчастных старух, унесенных горячей «Ниагарой», и была моей соседкой по боксу. Я было загрустила, но в этот момент появился Леня, и я, забыв обо всем, бросилась навстречу.

На следующий день меня неожиданно выписали. Была пятница, и мне удалось уговорить врачей не оставлять меня на выходные. Мама в очередной раз отпросилась с работы и приехала меня забирать. Я бы предпочла, чтобы тащить сумку мне помог папа, но он был, как раздраженно заметила мама, очень занят.

Дом я не узнала. Вся квартира была завалена коробками и коробочками из серого и белого гофрокартона. На упаковках были отпечатаны английские слова и какие-то иероглифы. Надо сказать, что до этого дня у нас дома не было практически никаких импортных вещей, кроме, может быть, польской туристической палатки и маминых финских сапог, купленных случайно в ГУMe три года назад. Черно-белый телевизор «Восход» с диагональю пятьдесят один сантиметр, радиоприемник «Дзинтарас» и бобинный магнитофон «Маяк» — это была вся техника в нашей семье. А теперь я увидела, что двухкомнатная квартира битком забита самыми настоящими персональными компьютерами, каждый из которых в моем представлении стоил больше, чем вся наша пятиэтажная хрущевка.

Папа был дома и в крайнем возбуждении говорил с разными людьми по телефону. Моего появления в квартире он почти не заметил. Я, честно говоря, немного обиделась, хотя виду не подала — распаковывала сумку и вновь осваивалась в родительском доме, где отсутствовала около полутора месяцев после отъезда в поход. Противная слабость не покидала меня до сих пор, я устала даже от дороги из больницы и решила ненадолго прилечь. Но это оказалось практически неосуществимо — на моей кровати лежали два разобранных системных блока. Я была потрясена, увидев, как мой всегда такой невозмутимый и спокойный папа буквально затрясся от негодования, когда я попыталась переложить электронные платы с моей кровати в уголок на газету.

Под нажимом мамы он все же согласился переместить свои электронные сокровища на большой обеденный стол, который пришлось дополнительно раздвинуть, так как на нем к тому моменту уже лежало немало железок и бумажек с инструкциями на китайском и корейском языках.

Жизнь в нашем доме и лично у меня резко переменилась. Словно по мановению волшебной палочки, у нас появились деньги, причем, по прошлым понятиям, совершенно немыслимые. Папа со Славиком открыли кооператив и вели бойкую торговлю компьютерами. Поначалу, пока не была снята комната в особняке роно на проспекте Мира, весь бизнес велся прямо у нас дома. Компьютеры привозили к нам домой, как правило, иностранные студенты: индийцы, арабы или африканцы. Отец рассчитывался с ними наличными, которые получал в Промстройбанке — там кооператив открыл счет. Клиентами были самые разные нуждавшиеся в современных компьютерах государственные организации. Они переводили безналичные средства, а отец со Славиком, щедро раздавая взятки руководству этих учреждений, покупали за нал столь нужную предприятиям вычислительную технику.

Впоследствии мне казалось, что это было так давно, что уже не относится впрямую к моей жизни. Этот период жизни выпал из моей памяти, сознание его отторгло. Папа тогда изменился до неузнаваемости. Он стал другим — напыщенным и нервным одновременно, чужим и скучным. Он перестал вообще быть «папой», а как-то вдруг превратился в чужеватого «отца» и уже не брал в руки гитару.

Изменился не только он. Вся наша компания из веселой полудиссидентской стала нудноватой и сугубо коммерческой. Даже пахнуть наши друзья и приятели стали по-другому. Вместо «Явы» все окутались дорогим заграничным дымом. Только мать Славика продолжала вонять «Беломором», материться точно так же, как раньше, и вызывала у меня все ту же брезгливую жалость.

У нас, как и у большинства новоявленных предпринимателей, появилась машина. Отец купил у директора собственного института «Волгу», которую тому «выделили» еще в середине семидесятых годов по особой разнарядке министерства. Проехал бывший владелец на ней совсем немного, так как имел возможность без ограничений пользоваться служебной машиной с водителем. Тогда наша «Волга», жалкий убогий рыдван, немедленно явилась предметом неистовой зависти всех окружающих владельцев «Жигулей» и «Москвичей». И даже нам самим она казалась тогда просто волшебной колесницей.

Но не это было главным в моей жизни. У меня случилась беда. Я была влюблена и явно брошена. Леня исчез. Он ни разу не появился и после моей выписки даже не позвонил. У отца не сохранилось никаких его координат. Я по десять раз на дню перечитывала его единственную записку, написанную в моей больничной палате. Я выздоравливала и, наверное, даже росла, как он и просил, но понимала, что почему-то вдруг стала ему не нужна. У нас дома появился огромный цветной телевизор, но мне не хотелось ничего смотреть. Я не усердствовала в школе, да от меня после менингиального синдрома особых достижений никто и не ждал. После занятий я обычно делала уроки с кем-нибудь из одноклассниц, так как квартира наша, как я уже сказала, стала абсолютно непригодна для жизни и учебы. Иногда я днем просто шлялась, стараясь ни о чем не думать и убеждая себя, что ничего такого не произошло и что он мне ничем не обязан. Он взрослый человек и, наверное, понял, что я просто маленькая девочка, и я не для него.

Я наступила на горло собственной гордости и нашла тот самый вагонный НИИ, в который, как Леня рассказывал нам еще в Уфе, его распределили после окончания института. Но крайне нелюбезная дама из отдела кадров ответила мне, что никакого Леню Ильина она не знает и что девочка моего возраста должна ходить в школу, а не морочить голову занятым людям.

Я звонила в милицию и ходила в наше районное отделение МВД, умоляя сообщить мне, не происходило ли каких-нибудь несчастных случаев с молодым человеком по имени Леонид Ильин. Меня повсюду просто посылали, причем глядели как на какую-нибудь шалаву. В конце концов один вежливый лейтенантик, дежуривший в паспортном столе, пообещал мне узнать про все возможные происшествия в Москве и области. Он сказал, что проверит, не попал ли мой любимый в какую-нибудь беду. Я дала ему свой номер телефона и попросила звонить в любое время Дня или ночи, если он что-то узнает. Через два Дня мама сказала, что мне звонили из милиции и велели передать, что мой знакомый в аварии не попадал и жертвой преступления не становился. При этом мама была очень раздражена и попросила меня больше ни о каком Лене с ней не заговаривать.

Я твердо решила на следующий день все-таки поговорить с мамой о причинах такого настроения. Но разговор этот не состоялся. На следующий день от нас ушел папа.

Произошло то, чего произойти не могло! Не могло никогда! Мой мир рухнул. Папа уходил. Уходил плохо — к той самой аспирантке, которую четыре года назад трахал на моих глазах в «хозяйственной» палатке. Она, разумеется, не помолодела за это время, но возрастная дистанция между мной и ею все же сократилась. Она была старше меня уже не в два раза, как тогда, а всего лишь на двенадцать лет. А это уже совершенно другое дело. Отца уводила уже вполне сформировавшаяся, одуревшая от одиночества и недо…ба стерва, использующая последний шанс, чтоб обзавестись собственным, пусть сорокапятилетним, но уже состоявшимся и пока еще крепким мужиком. Я это чувствовала. И чувствовала, что отца понесло. Ему больше не нужна была стареющая усталая сорокалетняя жена. Не нужна и повзрослевшая, обожающая его дочь. Он решил начать новую жизнь, в которой нам не было места. И ему самому в ней тоже места не было. Это уже был совсем другой человек, незнакомый мне, чужой и безразличный.

Подходили к концу восьмидесятые, но в то время жилье в нашей стране еще не покупали и не продавали. Квартирный вопрос встал очень остро. Вынужденный совместный поиск решения проблемы окончательно убил в моих отношениях с отцом все человеческое.

Наша двухкомнатная квартира в пятиэтажке на Юго-Западе была разменена на однокомнатную в соседнем доме для отца, а нас с мамой выбросили аж в Серпухов, в старую и неухоженную однокомнатную квартиру на пятом, последнем, этаже панельной хрущевки в десяти минутах ходьбы от железнодорожного вокзала. Маме предложили в самом Серпухове неплохо оплачиваемую по тем временам работу, но на самом деле в экономическом плане мы просто рухнули в пропасть.