Могу!
Шрифт:
Но на другой день, когда она уехала, Миша увидел в гостиной на столе этот зеленый альбомчик, словно случайно забытый ею. Он схватил его, приоткрыл и сейчас же, чуть ли не испуганно, закрыл. А потом сел и трясущимися руками стал перебирать картонные листы, но не разглядывал, а торопливо перекидывал их, как будто хотел увидеть сразу все. На одной Софья Андреевна была небрежно обворочена только прозрачным тюлем, под которым до одури неясно было видно тело. На другой она стояла в коротенькой рубашке, игриво и задорно спущенной с плеча. На третьей она была одета в фантастический костюм дикарки и павлиньим пером щекотала открытую левую грудь, бесстыдно улыбаясь от щекотки. Миша изнемогал.
— Какая… Какая она… Какая… — шептал он, так жадно впиваясь глазами, как будто хотел увидеть еще и то, чего нет на карточках.
Глава 7
Миша уже месяц жил у Софьи Андреевны. И она решила про себя: «Пора!»
Выработанного плана у нее не было, была только цель. И каждый ее шаг не был продуман заранее, а подсказывался тем особым чутьем, которое бывает часто, но которое редко замечают. И эта ее цель создавала в ней легкое, но постоянное напряжение, а потому каждый пустяк, каждое случайно сказанное слово подсказывали ей, что надо сделать в любую минуту и даже в любую секунду.
Дня через два-три, когда они вечером собирались разойтись по своим комнатам и уже сказали друг другу — «Спокойной ночи!» — Софья Андреевна лукаво заглянула Мише в глаза и сказала таким дрогнувшим голосом, что у него приостановилось сердце.
— Почему ты, когда прощаешься со мной, не целуешь мне руку? Надо так: «Спокойной ночи!» — и — поцелуй руку. Да?
И Миша сразу почувствовал, что ничего он так сильно не хочет, как взять руками ее руку («Повыше локтя!») и поцеловать ее. Даже не поцеловать, а прижаться к ней губами без поцелуя. Он поднял глаза и в полутьме комнаты увидел, как пристально, жадно и странно смотрит она на него.
— Я…
И оборвал: не хватило воздуха.
— Что? — быстрым шепотом спросила она.
Если бы она спросила обыкновенным голосом, Миша, вероятно, ответил бы. Но она спросила шепотом, и у него поплыло перед глазами, он потерял слова и только посмотрел, умоляя и требуя. Софья Андреевна, пристально и жадно вглядываясь, молча вложила свою руку в его руку и сама потянула ее к его рту. У Миши задрожали губы, и он прижался ими к душистой коже. Софья Андреевна выдержала секунд десять, а потом повернула руку ладонью к губам и приказала тем же шепотом:
— Поцелуй… в ладошку!
Она слегка сжала пальцы, и Миша почувствовал, как ее ладонь обняла его рот. От ладони шло тепло и аромат. Софья Андреевна откинула широкий рукав капота к плечу, протянула к Мише сгиб полусогнутого локтя и прижала этот сгиб к его губам. Губы спрятались в мягком, нежном и одуряющем, которое обволакивало рот и щеки, ласково душило и казалось бездонным.
— Довольно! — тихо, очень тихо попросила Софья Андреевна, как бы изнемогая.
Миша не послушался: не было сил послушаться. Он не целовал, он тонул в мягком изгибе руки, дышал теплом, которое шло от этого сгиба и пытался кусать губами душистую кожу.
— Пусти же! — почти простонала Софья Андреевна.
Явно задыхаясь (искренно? притворно?), она сделала полшага назад. У Миши кружилась голова, и он не сел, а бессильно опустился в кресло, не отрывая от нее глаз. Она отошла к дивану и села совсем далеко от Миши.
— А ты умеешь целоваться! — поддразнивая своим восхищением, сказала она, переводя дыхание. — Простой поцелуй в руку, а он у тебя такой, что… Такой, что… Кто тебя научил так целовать руки дамам?
— Ни… Никто! — еле выговорил Миша.
— Никто? Как это — никто? Но ведь ты же целовался раньше с кем-нибудь? С кем ты целовался? Как?
— Я не целовался…
Она встрепенулась и широко открыла глаза, бегая ими по его лицу..
— Ни с кем?
— Ни с кем…
— Неужели? Никогда? Впрочем, это понятно! В той глуши, где ты жил, люди до сих пор до одури добродетельны! Финистер! Ведь там же до сих пор не то 17-й, не то 18-й век! Там же до сих пор слушаются родителей и целуют только своих жен, только в скоромные дни и только в щечку! Знаю я ваш Финистер! И ты… Ты никогда не целовался? Даже не целовался?
Миша захотел было сказать свою невинную правду о худенькой и робкой Марго, но что-то его остановило, он запнулся и солгал:
— Никогда!
— Значит, ты…
Она не договорила и засияла счастливой, похотливой улыбкой.
— Значит, ты…
Вскочила с дивана, подошла к окну, приоткрыла занавеску и посмотрела в тьму улицы. Быстрые, отрывистые мысли замелькали в ней, и каждая радовала ее обостренной радостью, от которой в ней поднялось нетерпение. Но она тут же справилась: «Не надо торопиться! Не надо портить!» И повернулась к Мише.
Миша поднялся с кресла и, не сделав ни шага, стоял растерянно: надо ли сейчас что-нибудь сказать? Что сейчас надо сказать? Софья Андреевна стояла и рассматривала его так пристально и так пытливо, как будто хотела увидеть в нем то, чего раньше не видела. Ее глаза бегали по его лицу, по плечам, по всей фигуре, и Мише казалось, будто он чувствует эти взгляды, будто они обволакивают и щекочут его.
— Нет, ты в самом деле уникум, Миша! — не скрывая своего любования, призналась Софья Андреевна. — Я и не знала, что есть еще на свете такие мальчики… Один на миллион!
Миша стоял и ждал. Если бы ему сейчас сказали, что он ждет, он изумился бы: «Жду? Разве же я жду? И чего сейчас можно ждать?» И в то же время он ждал напряженным ожиданием. Софья Андреевна усмехнулась.
— Ну, вот и все! — притворяясь совсем спокойной, сказала она. — Когда будешь уходить, не забудь потушить лампу. Спокойной ночи!
И быстро ушла. А по дороге остановилась в столовой перед шкафчиком, налила рюмку коньяку и медленно выпила, почти высосала ее тонкой струйкой.
— Ф-фу! И он дошел черт знает до чего, и я, кажется, тоже! Сейчас, что ли? Как это сделать? Так вот он какой, оказывается… Даже еще не целовался! Поздравляю вас, Софья Андреевна, поздравляю!