Мое!
Шрифт:
Наконец в двадцать минут двенадцатого доктор Боннерт сказал:
— Так, дамы, давайте-ка повезем миссис Клейборн. Лауру положили на каталку, и тяжесть между бедрами была как пушечное ядро из плоти, и повезли в другой зал. Здесь стены были укрыты зеленой плиткой, на потолке — батарея бестеневых ламп, а под ними стоял стол из нержавеющей стали со стременами. Сестра накрыла стол зеленой простыней, Лауру положили на него спиной, а ноги поставили в стремена. Блеснул свет на подносе с инструментами, напоминающими о подвалах инквизиции, и Лаура быстро отвела взгляд в сторону. Она уже вымоталась, сил в ней было, как в выжатой тряпке, но она знала, что самый тяжелый момент родового процесса еще впереди. Доктор Боннерт сел на табуретку у конца стола, рука рядом с подносом для инструментов. Осматривая Лауру и проверяя положение ребенка, он начал по-настоящему насвистывать.
— Я знаю эту песню, — сказала одна из сестер. — Слышала ее сегодня по радио. Как услышишь, так она и застревает в голове.
— «Ганз-н-роузис», — заметил доктор Боннерт. — Мой сын их любит. Ходит в бейсбольной кепке козырьком назад и поговаривает, что сделает себе татуировки.
Он передвинул пальцы. Лаура чувствовала, как он пропихивает их, вокруг по краям у нее внутри, но сама она онемела, как чучело, набитое мокрой ватой.
— Я ему сказал, что одна татуировка — и я ему голову оторву. Лаура, поднимите чуть-чуть поясницу. Отлично, вот так!
Красная Машина повернула видеокамеру на треножнике, направив ее между ног Лауры.
— Ну вот, Лаура, — сказал доктор Боннерт, на которого сестра натягивала свежие перчатки. — Готовы поработать? Сестра повязала ему хирургическую маску на лицо.
— О'кей, — сказал он. — Давайте сделаем, что надо сделать. — Он снова сел на табурет; халат Лауры завернулся на колени. — Я хочу, чтобы вы начали тужиться, Лаура. Тужьтесь, пока я не скажу «стоп», потом отдохните пару секунд. Он нормально прорезывается и уже хочет к нам, но вы должны его подтолкнуть. О'кей?
— О'кей.
— Порядок. Начинайте прямо сейчас. Она начала. Черт побери, у нее в голове гудели эти «Ганз-н-роузис»!
— Тужьтесь, тужьтесь. Отдохните. Тужьтесь! Чем-то протерли лицо. Тяжелое дыхание. Дэвид не выходит. Почему он не выходит?
— Тужьтесь, тужьтесь. Хорошо, Лаура, очень хорошо. Серебряный звяк инструмента, но она ощутила лишь, как слегка потянуло что-то внутри.
— Тужьтесь, Лаура. Тужьтесь, тужьтесь, он хочет выйти.
— Все идет отлично, — сказала Красная Машина, стискивая ее руку.
— Он застрял, — услышала Лаура свой голос. Глупости. Доктор Боннерт велел ей тужиться, и она закрыла глаза, стиснула зубы и делала, что он говорит, и бедра тряслись от напряжения.
В одиннадцать десять она ощутила, что Дэвид выходит. Движение на дюйм-другой, но это привело ее в экстаз. Она промокла от пота, спутанные волосы липли к плечам. Странно, как вообще кто-то когда-то мог родиться. Она тужилась, пока не отказали мышцы, отдохнула и стала тужиться снова. Бедра и спину сводило конвульсиями.
— О Господи! — прошептала она, дрожа от изнеможения.
— Отлично работаете! — сказал Боннерт. — Давайте еще, Лаура.
В ней поднялась волна гнева. Что сейчас делает Дуг, пока она мучается под лампами? Чтоб ему провалиться! Как только все это кончится, она тут же подаст на развод, и пусть катится к чертовой матери!
Она все тужилась и тужилась, лицо наливалось кровью. Дэвид продвинулся еще разве что на дюйм. Лаура подумала, что выворотит стремена из гнезд; она упиралась в них изо всех сил, а Красная Машина промокала ей лоб.
«Щелк, щелк, — сказал инструмент в руке Боннерта — Щелк».
— Вот он идет, — сказал доктор Боннерт, когда часы оттикали за половину двенадцатого.
Лаура чувствовала, как выходит из нее ребенок. Это было чувство огромного облегчения и огромного беспокойства, потому что среди скользкого давления и писков мониторов Лаура понимала, что ее тело отделяется от выросшего в нем живого существа. Дэвид входил в мир, и теперь он будет зависеть от милости всех остальных.
— Продолжайте тужиться, не останавливайтесь! — требовал Боннерт.
Она напряглась, мускулы ее спины пульсировали. Она услышала мокрый сосущий звук. Распухшими глазами она посмотрела на стенные часы: одиннадцать сорок три. Красная Машина вместе со второй сестрой подошли помочь Боннерту. Что-то пересечь и пережать.
— Сильная потуга! — скомандовал доктор. Она натужилась, и вес Дэвида ушел. Шлеп. Шлеп. Третий быстрый шлеп. Он заплакал, и звук был как визг мотора, когда включишь передачу без прогрева. Слезы брызнули из глаз Лауры, она сделала длинный глубокий вдох и медленно выпустила воздух.
— Вот ваш сын, — сказал Боннерт и поднес ей что-то вопящее, заляпанное красным и синим, и лицо у него было лягушечье, а голова, как смятый конус.
Она никогда в жизни не видела такого красивого мальчика, и она улыбнулась, как солнце сквозь тучи. Буря кончилась.
Боннерт положил Дэвида на живот Лауры. Она крепко прижала его к себе, чувствуя его тепло. Он все плакал, но это был чудесный звук. Ноздри заполнил медный, густой запах крови и родильных жидкостей. Тело Дэвида, все еще соединенное с ней влажной иссиня-красной пуповиной, двигалось под ее пальцами. Он был на вид такой слабенький, с кнопкой носа и розовым ртом, но голос его никак слабым нельзя было назвать. Он взметался и падал волнами чего-то вроде решительного гнева. Объявляет о себе, подумала Лаура. Когда пуповину перевязали и перерезали, Дэвид затрепетал, несмотря на свою ярость, и плач его стал отрывистым.
— Тес, тес, — сказала Лаура, поглаживая пальцами гладкую спинку. Она ощутила крохотные лопатки, позвоночки. Скелетик, нервы, жилы, внутренности, мозг — все при нем, целиком и полностью, настоящий, и он принадлежал ей.
Это чувство ударило изнутри, как молотом. Об этом предупреждали ее другие женщины, рожавшие детей: теплый, теплый лучезарный поток через все тело, от которого колотилось и разбухало сердце. Она поняла, что это и есть материнская любовь, и, поглаживая ребенка, ощутила, как Дэвида отпустило возмущение, сменяясь довольным смирением. Плач стал затихать, сменяясь тихими всхлипываниями, и закончился булькнувшим вздохом.