Чтение онлайн

Иногда к нам заходил Семчик.

— Здравствуйте, старики! — приветствовал он нас.

— А помнишь, Семчик, как мы победили твою буржуйку? Это была жестокая драма!

И мы, смеясь, вспоминали эту историю.

Буржуйка, которую Семчик с отцом «уплотнили», объявила им форменную войну. Она не позволяла пользоваться телефоном, запирала на замок уборную, ворча открывала Семчику дверь, ворча проходила мимо их комнаты. Она упорно мечтала выжить большевиков из своей квартиры. Но однажды днем вдруг зазвенел телефон, и буржуйка, взявши трубку, услышала:

— Говорят из Москвы, по прямому проводу. У телефона Михаил Иванович Калинин. Позовите товарища Семчика.

Буржуйка затрепетала. Она на цыпочках побежала к Семчику и зашипела:

— Вас… к телефону… сам… просит…

И Семчик, взяв трубку, сказал басом:

— Так. Я вас слушаю, Михаил Иванович. Что новенького в Кремле? Как делишки?

А буржуйка дрожала в соседней комнате и все ожидала, что Семчик пожалуется на нее Калинину.

Через полчаса снова раздался звонок. На этот раз «звонил» Феликс Эдмундович Дзержинский.

— Из Чека, — сказал он кратко, и с буржуйкой сделался удар.

Звонили еще Анатолий Васильевич Луначарский, Семен Михайлович Буденный и, наконец, Коллонтай. Коллонтай говорила захлебывающимся, звонким голосом. Коллонтай доконала буржуйку.

Мы вспоминали все подробности, начинали снова и снова, но вместо веселья и смеха к нам приходила грусть. Плохая гостья!

И вот однажды вечером, когда мы с Бенцем, устав ворошить воспоминания и рассорившись из-за них, молча лежали на койках, в дверь вдруг шумно забараба-нили.

— Можно, — тихо произнес я и повернулся на другой бок.

Но в дверь продолжали барабанить.

— Чудак, — сказал Бенц, — он же не слышит твоего «можно».

— Ну, крикни громче, если ты такой тенор.

А в дверь между тем стучали все сильнее. Дверь стонала под ударами хороших кулаков; по-моему, на них уже должна была выступить кровь.

— Бенц, надо открыть. Слышишь, стучат, — сказал я очень мирно.

— Слышу, — мирно же ответил он. — По-моему, тоже надо открыть.

— Ну?

— Ну?

— Все-таки это безобразие. Я сегодня уже ходил за кипятком.

— Мальчишка! Ты считаешься такими пустяками! Хорошо! Я, я сам открою, — драматически произнес он и перевернулся на другой бок.

Дверь открыл, конечно, я и попал в объятия Алеши и Семчика.

— Алеша! Алеша! — завопил я. — Где же ты пропадал?

Я засыпал его вопросами, но он, не отвечая на них, заявил мне, что пришел поговорить о комсомоле.

— Прекрасно! — закричал я. — Прекрасно!

Но меня перебил Бенц. Он даже встал для этого с койки и, подтягивая штаны, подошел к Алеше и уставился на него.

— Вы, молодой человек, — произнес он важно, — сами над этим думали или кто-нибудь вам помогал?

— А что? — сумрачно спросил Алеша, и я заметил, как сжались его кулаки.

Характер моего друга детства мне был известен, и я решил вмешаться, но Бенц отстранил меня рукой и продолжал в том же тоне:

— Может быть, вы ошиблись, молодой человек? Может быть, вы хотели вступить не в комсомол, а в спортклуб или драматическое общество? Вам скучно?

— Мне нечего ошибаться, — отрезал Алеша.

— А где же тогда ты раньше был? — взвизгнул Бенц, потеряв всю свою важность. — Где же ты раньше был? Почему ж ты раньше не вступал в комсомол?

Я знал эту черту «стариков»: во всех новичках видеть шкурников, пришедших на готовое, на завоеванное. Я и сам хоть и не фронтовик, но кричал новичкам: «Где вы раньше были?» Но ведь это Алеша, это свой парень. Как он мог раньше вступить? Ему всего пятнадцать лет. Он в детгруппе был.

Но Бенц, не слушая меня, кричал:

— Где ты был, когда черти дохли? Где ты с контрами боролся?

— Я боролся с контрами в школе, — смущенно пробормотал Алеша.

Но Бенц вдруг погас. Выкричался. Он отхаркнулся и хрипло сказал:

— Дай папиросу!

Мы сели. Семчик сказал, что с Кружаном об Алеше разговор был.

— За это дело я взялся, — добавил он. — Будьте уверены.

Но Алеша, очевидно, в этом уверен не был. Он спросил меня тихо:

— Как думаешь, примут?

Бенц вдруг опять подскочил.

— Молодой человек! А у вас папа есть?

— Есть, — ответил, ничего не понимая, Алеша.

— И мама есть?

— Есть и мать.

Бенц подумал-подумал и покачал головой:

— Не примут.

Тут мы все ничего не поняли. Но Бенц уже принял позу оратора, поддернул брюки и закричал:

— Есть ли у комсомольца семья? Нет, нету! Есть ли у него дом? Нет, нету! Его семья — комсомол, товарищи. И его дом — комсомол.

Я вспомнил, что действительно недавно мы обсуждали комсомольские заповеди, выработанные Бенцем, в которых третьим пунктом объявлялось: «У комсомольца нет семьи, его семья — комсомол». Бенц был докладчиком по этому вопросу. Мы много спорили и ни к чему не пришли.

Сейчас это кажется только смешным. Многое из того, что так тревожило и мучило нас когда-то, кажется сейчас только смешным. Помню, как убежденно и страстно спорили мы, например, о том, можно ли комсомольцу носить галстук. Нам представлялось, что мы решаем кардинальнейший вопрос быта.

Мы хотели построить мир по-новому, по-хорошему, на новых и справедливых началах, и мы сами хотели стать совершенно новыми людьми, свободными от всего старого, заскорузлого, мещанского. Вот почему мы так много спорили об этике и морали, о том, что можно и чего нельзя. Пусть мы во многом ошибались, «перегибали» — партия терпеливо поправляла и учила нас, — но хотели-то мы хорошего?.. Верно сказал Безыменский: «Хочешь быть комсомольцем что надо, — да не знаешь, сумеешь ли быть».