Чтение онлайн

Брат Лев, пиши.

Восхваляем Ты, мой Господи, за сестру смерть телесную, которой никто из людей живущих не может избежать. Горе тем, которые умирают в смертных грехах; блаженны те, кого настигнет она в исполнении Твоей святой воли, кому смерть, настигнув, не причинит зла. Восхваляйте и благословляйте Господа моего, благодарите и служите Ему с великим смирением.

Был у меня брат мой Солнце, был господин и глава рода. Нынче солнце мое закатилось.

Первой опомнилась мать.

— Несите, — сказала она, — тела.

И по тому, как еле слышно она запнулась перед вторым словом, я понял, что переход еще не свершен, что она еще мыслит о павших как о живых.

Тьма не для нас одних, вой не по нам одним. Побережьем и мимо Хейлса текли остатки армии, оставляя на память умерших в каждом дому до самого Эдинбурга. В спешке, боясь англичан, там, говорят, принялись укреплять городские стены, собирать-то ополчение было не из кого. У нас же на Границе во всех родах теперь одни старики и дети — мужчин во цвете лет не осталось. Все, кто что-нибудь стоил, погибли. А накипь всплыла. Наш зятек Арчибальд Дуглас, к примеру, или ошалевшие от крови и безнаказанности братцы Хоумы, бешеные псы Керры. Стервятники кружили над полем Флоддена, тело короля увезли сассенахи, шотландцы же обирали мертвых и резали своих — аббатство Келсо, где прежним аббатом был бастард короля, взято штурмом, а на немытые патлы Тарна Керра, не могущего связать двух слов на родном, не то что на латыни, водрузили митру нового епископа. Дома горели повсюду, сводились кровные счеты blood feud. И некому было воспротивиться: новому королю год от роду, королева-мать в тягости. Cложил голову Генри Синклер, Совиная лощина Хаулеттов стала гнездом вдовы, Джонни Хей из гоблинского Йестера лег рядом с Адамом, рядом с каждым безымянным из десяти тысяч мертвых. И на костях их плясала смерть, плясал раздор Приграничья, поднявший голову, кормящийся от плоти сирот. А наш сирота был тут, в Хейлсе.

Да, первой опомнилась мать:

— Уилл, начальника стражи ко мне. Гарнизон в боевую готовность круглосуточно!

Волна от Флоддена в первую очередь плеснет по Хейлсу, но Хейлс выстоял против Хотспера, выстоит и теперь. В Крайтоне Крейгс, мир душе его, предусмотрительно оставил добрый отряд и сильного командира, а Хермитейдж не возьмет никто, если только замок не сдадут изнутри. Но первое дело — Хейлс. И мальчик, конечно. Тот, который там, в Западной башне, мальчик с фамильным, ненавистным мне именем.

Не в том беда, что человек смертен, не в том даже, что он внезапно смертен, а в том, что английскими мечами подсекли всех. Не на кого положиться, опереться не на кого в час потерь. Кто остался? Только церковники — старый приор Джон далеко на севере и Джеймс Хепберн Уитсом, клерк короля, ректор Далри и Партона, при дворе. И двоюродный дядя Уитсом, который за немощью не помощник, как бы самого спасать не пришлось. Что завтра? Война? Ждать ли осады? Или Шотландия уже пала, как пал ее король? Наверняка ведь сассенахи воспользуются удачей. Когда еще им удавалось положить на поле боя нашего государя? Когда так захлестывает, единственное, что возможно — опереться на волю Господа. Мы были в молоке тумана, наползавшего с холмов. Даже с погребением… Куда ему теперь, второму граф Босуэллу, владевшему своими землями и своей женой так кратко, так горячо — в Хаддингтон? В Престонкирк? И кто будет хоронить его? Кто прибудет на похороны? Те, кто могли это сделать, лежат на столах в зале с ним рядом, их обмывают женщины Хейлса. Мы привыкли полагаться на старших, и вот старших мужчин в роду вовсе не стало. Верней, старшим мужчиной в нашей семье стал брат мой Патрик Хепберн, мастер Хейлс, девятнадцати полных лет от роду. Никогда в жизни я не видел у него такого лица.

Мертвые — самое больное, но не было времени чувствовать боль. Остатки наших из разгромленного авангарда покойного лорда-адмирала Шотландии — их тела и души требовали присмотра. Всю ночь в кухне пылал огонь под котлами, в них грели воду, пропаривали травы, готовили лечебные настои, обмывали раны живых. Отец Катберт, постаревший на десять лет, смердел не только обычным запахом плоти, но черной тоской пропущенной через себя смерти. Я взялся за живых, чтобы не думать о мертвых — и стоял возле старухи МакГиллан, перевязывал раны, исповедовал умирающих. Больница «Светоча Лотиана» дала мне достаточно практики управиться с тем и другим. Я видел тогда много смерти и повзрослел на десяток лет. Не помню, скольким в ту ночь я сказал отпущаеши. Никто из них не хотел умирать, и менее всех — молоденький конюх Том Престон, в числе прочих наших отбивавший у англичан тело моего брата. Левая рука Тома от локтя вниз представляла собой сплошь бесформенное месиво раздробленных костей, полное грязи и гноя, шестопер, что ли, прошелся по ней, не знаю. Том смотрел на нас — на меня, старую Элспет и Джока Кокберна, лекаря, спешно прибывшего из Хаддингтона — глаза его были полны ужаса. Прозвище лекаря — Скорняк — доброго не обещало. Мы с Кокберном тоже переглянулись. Престон был старше меня разве двумя годами, но ему едва ли выжить, если только калекой.

— А ну, держите его! — хмуро приказал Скорняк, а один из его подручных тем временем ловко стукнул беднягу Тома колотушкой по затылку, и тот обмяк. — Руку ему не спасти, милорд…

Милорд епископ — не то же, что мастер Джон. Я кивнул, как будто это что-то решало. Противно хрустнула кость, обрубок повис на лоскуте кожи, Скорняк споро дорезал, натянул, начал шить по-живому. И пока он прокалывал, шил, протягивал, пока пальцы его жирно скользили в крови и гное, я думал о возмужании — что ж, ныне оно свершалось стремительно, и все мы были глина в окровавленной Господней руке.

Стемнело. И я пошел к мертвым передохнуть от живых.

Не знаю, Агнесс справилась ли с собой быстро или, напротив, удар был так силен, что она не чувствовала сейчас ничего — как оглушенный Том Престон. Вдова моего брата сама обмыла тело покойного мужа и зашила раны перед погребением, не допустив к нему никого. Сама переодела в чистое. Пальцы ее перебирали темную гриву Адама, вычищенную от запекшейся крови, жестом, от которого у меня шел мороз по коже — она касалась его, как живого. Она его ласкала! А после подняла голову, показала нам белое лицо, с которого полыхнули зеленые глаза — и попросила оставить их вдвоем. И тут отступила из часовни даже моя мать. Все то время, пока Скорняк кромсал на дворе полуживых бойцов, пока непокорно хрипели, пока терпеливо отходили умиравшие, все то самое время и долгую часть ночи вдова Босуэлла оставалась с ним. С Крейгсом и дядей Джорджем в холле был отец Катберт, я же пошел к брату. И когда ступил в часовню далеко заполночь, то понял, что она все еще там.

Она не просто была там, она лежала возле его тела без чувств.

Мигали свечи у алтаря, пятна света метались от дуновения ветра — единственное живое, что шевелилось во мраке. С распятия на чету влюбленных пристрастно глядел Господь. Эти двое были друг подле друга, словно уснули, устав от жизни и от любви. Словно оба были мертвы или оба живы. На минуту, на кромешную минуту дикая мысль пришла мне в голову — мне показалось, будто Адам обнимает ее… прежде чем я понял, что это ее рука оплетает мертвое тело, укрытое отцовским плащом. Я сам словно оледенел, не мог сделать ни шага. Не мог двинуться к ней, окликнуть, поднять, вынести на руках. Правду сказать, я и боялся к ней прикоснуться, осквернив эту ночь — и правду брака моего брата. Но оставлять Агнесс на его теле никак не следовало. На негнущихся ногах вышел я из часовни, кликнул слуг, чтобы позаботились о невестке, опустился на лестницу, сам не в силах идти, и, сидя на ступенях, заплакал. Впервые за этот бесконечный день.

И в последний раз.

Я не думал о Флоддене. Мне не было никакого дела до того, что случилось там. Я думал о том, что лежало у меня перед глазами, а прежде было моим братом. Первое время я думал, что убил его сам — намерением, я ведь отчаянно хотел его женщину. Дьявол услышал и посмеялся надо мной, над моей братской любовью. Видение крови на моих руках преследовало меня и месяц спустя похорон, я просыпался в поту. При том-то, что мертвое тело не кровоточит, там, на ладонях, была только грязь от мокрого отцовского плаща. Потом мне рассказали, что командир авангарда не отступил, даже когда пал сам король, когда рухнули королевские штандарты, когда бежали разгромленные Хоумы, когда Суррей выкосил всех вокруг Босуэлла — Адам не мог отступить, ибо «стой и сражайся» Гордонов горело в нем негасимо. И я восхищался им за эту непреклонность, и ненавидел за мальчишество, с которым он оставил Агнесс беззащитной вдовой при годовалом наследнике графства. Беззащитной — потому что уже не среди нас, Хепбернов, была она в безопасности. Я видел это по лицам матери и братьев, когда молодая вдова объявила о своем решении вырастить сына в Хейлсе. Огонек в окне Западной башни, в ее окне, замигал и погас. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем, продрогнув не от ветра, я вернулся внутрь. Должно быть, настало время молиться и для меня, но я не мог.

Было так странно сидеть с ними тремя, когда даже отец Катберт заснул за чтением псалмов, голова его наклонилась на грудь и книга выскользнула, ударившись в пол… но никто не пошевелился, ни он, ни я, ни мертвые. Сидя на низкой скамеечке, прислонясь спиною к стене, я смотрел на них и смотрел, не мигая. Мне все казалось, что мы ошиблись — хоть сам же нес Адама — что один из них вот-вот встанет. Это меня не пугало, в отупении от горя и растерянности я горячо желал подтверждения того, что мы ошиблись.