Чтение онлайн

Царей да королей в разных землях встречалось довольно, но таких, как в Тридевятом царстве видывать не приходилось. Взимать налоги и просто бездолить подданных государь был всегда готов, а вот защищать их в лихую годину — не торопился; отсиживался за стенами замка в окружении закованных в сталь рыцарей. Такое дело показалось Ивану непригожим, замок он разрушил (ломать не строить), а вот с рыцарями простым кулаком совладать не удалось, пришлось клювач в ход пускать, в полсилы, обушком по шеломам. Звону задал — издаля слыхать было!

На тамошнем языке такое дело называлось афронтом и почиталось за большую обиду. Ежели это слово на русский перетолмачить, то получится «а в лоб?» В целом, разницы не много, но «афронт» звучит красивше.

При этом во всех странах, начиная с родных краёв, ходили смутные слухи о ведьме, что прилетала неведомо откуда. Огненной кометой проносилась она в поднебесье, знаменуя падёж скота и мор людям, недород, лесные пожары и иные беды. Не брезговала злодейка и отдельные семьи бездолить: крала детей, наводила порчу, вызывала бешенство лесных зверей и домашних собак.

Как и все, живущие на краю мира, ведьма не пряталась, а что изба её стояла посреди леса, так там повсюду лес, а людей вовсе не живёт. Зато единственная тропа выводила прямиком к логову ведьмы; и захочешь — не промахнёшься.

Здесь первый раз Ивану пришлось по-настоящему сражаться. Жутковато стало, когда тысячелетние дубы, окружавшие ведьмино жилище, разом сдвинулись с места и, похохатывая, кинулись на Ивана. С дубами-скоморохами управляться, это не рыцарям афронт устраивать, тут и сила нужна, и ловкость недюжинная. Ведьма в это время заполошно металась у крыльца и что-то колдовала зловредное; Ивану недосуг было разбираться. Это потом, когда последний из дубов протянул корни, ведьма взмолилась: «Иванушка, родненький, не убивай!»

Ночь Иван преспокойно проспал на сеновале. Откуда у старухи взялось свежее сено, он не спрашивал; покосов в округе не наблюдалось, да и всего скота у ягинишны был кот дивной дымчатой масти.

— Ты, я вижу, человек отважный, — приветствовала его поутру колдунья. — Я, грешным делом, думала, ты всю ночь будешь караулить, чтобы я тебя сонного не прирезала, а ты в сено завалился и захрапел в ту же минуту. А ну как я тебя и впрямь бы прирезала да на мясо пустила? Мне это раз плюнуть.

— Чего ж не попробовала? — добродушно спросил Иван.

— Зрячий камень у тебя на груди для чего висит? Я ведь тоже не слепая, видеть могу. Впрочем, нечего лясы точить. Собрался, так иди. Тут не собьёшься, дорога натоптана, а кем — лучше не спрашивай. Как тропа раздвоится, тут тебе и конец пути. Речка там и мост через неё. Ты сдуру-то на мост не суйся, сначала налево сходи. Там моя сестра живёт, не стоит её так просто за спиной оставлять. Только помни, она меня поужаснее будет, я рядом с ней — девчонка.

— А там и третья сестра наметится?

— С чего взял?

— Так в сказках у Ивана на пути всегда три ягинишны.

— Ты, Ваня, гляжу, ещё в бабки да в лапту не наигрался, старушечьих сказок не наслушался. Детство в тебе бурлит. Сестрица моя на самой границе человечьего мира живёт. Дальше будет тебе только битва с неведомым злом и ничего боле. Я зло понятное, тутошнее, а что тебя там ждёт — не скажу, потому как сама не знаю.

— Спасибо за совет, — поклонился Иван. — Пойду я. Сестре привет передавать?

— Вот ещё… Триста лет она без моих приветов жила и не соскучала. Пусть ещё столько же живёт.

С тем Иван и ушёл, не оглянувшись.

Лес на пути стоял выродившийся, гниловатый. Такой ни в работу, ни на дрова негож. И зверей не видно, и птиц не слыхать. Но тропа отчётлива, и не потому, что вытоптана, а просто не заросла. По тропе Иван два дня шёл, живой души не встретив и даже лягушки или другой никчемной твари не видав. Ночевал там же, на тропе. Выбирал место посуше, рубил валежник, разводил костёр. Догрызал остатки краюхи, заработанной в жилых местах. На третий день вышел к развилке. Одна нехоженая тропа взбегала на мост, другая уводила налево, где, по словам колдуньи, жила её преужаснейшая сестрица.

Река Ивану не понравилась. Словно и не река была, а ров полный не то недвижной чёрной воды, не то загнившей крови. Над поверхностью чёрной жижи слоился туман, и смердело сладкой трупной вонью. Зато мостик был хорош. Кажется лишь вчера срублен из нездешней светлой древесины: брёвна чисто ошкурены, доски гладко выстроганы, перильца обустроены с балясинами. Иди себе, не чуя плохого, но ведьма предупреждала нахрапом на мост не соваться, да и без её лиходейских советов Иван бы обошёлся: зрячий камень на груди раскалился, и на мост идти не велел.

Иван свернул налево. Шёл сторожко, готовый в любой миг выхватить из-за кушака топор. Но всё было тихо и, даже выйдя к покосившейся, мохом заросшей избушке, врага Иван не обнаружил. Дверь повернулась на скрипучих журавелях, и Иван увидел старшую ведьму.

— Ага! — сказала она. — Добрёл-таки. Заходи, раз так.

Изба была как изба, бабушкина избушка немногим краше. Те же горшки, кадушки, миски. Такая же кочерга возле русской почки, и такие же ухваты. Давненько Иван русской почки не видывал, в чужих краях и топят, и готовят чудно, не как дома обвыкши. Казалось бы, такие же люди, а щей сварить не умеют.

— Что башкой вертишь? Никак русским духом пахнуло? — спросила ведьма.

— Есть маленько.

— То-то и оно, что маленько. Русский дух не во щах, а в сердце. Душа это, понял? А у меня души нету, одна видимость осталась. А щаной, не дух, а запах.

— Ты, бабушка, на себя не клепли. Встретила ты меня по-человечески, не напала, с помелом не кинулась.

— Чего на тебя кидаться? Я и без того знаю, что ты меня сильней. А миром с тобой поговорить — горшки целей будут. Ты же не с меня шкуру сдирать идёшь, а на тот берег. Я тебе дорогу покажу, и иди себе по-хорошему, от меня подальше.