Чтение онлайн

Через несколько минут тревожного ожидания нас пригласили в спальню к Л.

Л., вытянувшись, лежал на кровати, покрытый клетчатым пледом. Видно было, насколько он ссохся и уменьшился - мне показалось даже, что на кровати лежит лысый ребенок, умирающий от голода - фотографии таких детей еще недавно сопровождали в журналах сообщения из Поволжья.

При звуке наших шагов он медленно повернул голову и после нескольких секунд пустоты глаза начали наполняться соком разума. Губы Л. шевельнулись, он промычал нечто, и Н.К. сказала:

– Он вас узнал.

И тут я увидел левую руку Л., которая лежала на пледе - средний палец шевельнулся, стараясь покрыть собой указательный палец. И я понял смысл этого жеста - Л. не намеревался сдаваться - он сам решал, когда ему умирать.

Но тут центром внимания стал М.И. и его таблицы.

Авербах склонился к пациенту и стал спрашивать его - медленно и настойчиво, чтобы пробиться к тускнеющему сознанию:

– Вам больно? Больно глазам? Сильная боль?..

Я вскоре перестал следить за вопросами и повел взглядом по небольшой комнате, стараясь запомнить в ней все - и как расположена мебель, и как падает сквозь окно свет, и как одета Н.К.
– Почему-то я посчитал своим долгом все запомнить, потому что мне предстоит написать воспоминания о последних минутах жизни вождя и преступно будет что-то упустить.

Как ни странно, сейчас, описывая те события, я должен признать, что начисто забыл, как кто был одет, какая там стояла мебель и даже - сколько народу было в спальне.

Дмитрий Ильич тронул меня за локоть и потянул, увлекая за собой, прочь из комнаты.

В коридоре он спросил:

– Надеюсь, вы не забыли?

Должен сказать, что перед отъездом из дома я провел отчаянную борьбу с самим собой, не желая брать этот проклятый пакетик, но все же взял, полагая, что не имею права подводить людей.

Я хотел было передать пакетик Д.Н, но брат вождя отказался его принять и сказал, что сначала надо выслушать диагноз М.И.

Он же сообщил мне, что последний и самый сильный приступ начался ночью и сам Л. убежден, что вот-вот умрет.

Мы вернулись в комнату к Л.

М.И. как раз произносил свой диагноз:

– Со стороны глазного нерва и вообще глаз никакого нарушения нормы нет. Все в порядке...

Эти слова "все в порядке" звучали в той комнате как тревожный вопль значит, дело не в глазах, не в переутомлении - на что так надеялся Л. Значит, это - как он и вычитал в книгах - последний звонок приближающейся смерти.

Л. прикрыл веки, давая понять, что понял М.И.

Последующий час М.И. провел с родными Л., он вынужден был признать, что положение Л. совершенно безнадежно и, как бы не сопротивлялся его организм, исход один и близок...

М.И. совсем не удивился, узнав от меня и стоявшего рядом Дмитрия Ильича, что я, по его просьбе, остаюсь в Горках на ночь. Сам М.И. остаться не мог и не хотел.

М.И. покинул Горки, когда уже было темно. Я вышел проводить его на крыльцо. Стоял жгучий мороз. Снег отчаянно скрипел, будто взвизгивал под каблуками людей. В спину нам бил теплый свет из окон.

М.И. пожал мне руку, словно Пущин остающемуся в ссылке Пушкину.

Вскоре после отъезда М.И. Анна Ильинична обнаружила меня в гостиной и попросила следовать за ней.

– Сейчас приедут разные люди, - сказала она неодобрительно.
– Лучше, чтобы они вас здесь не видели. Как мухи на падаль...
– и повторила, - как мухи на падаль, - не ощущая двусмысленности этих слов.

А впрочем, подумал я, может быть, она уже похоронила брата? И я здесь единственный, кто не верит в смерть Л.

Анна Ильинична оставила меня в небольшой комнатке второго этажа, окно которой выходило на главный фасад. Она зажгла свет и попросила чувствовать себя, как дома.

В комнате стоял диван, письменный стол и старый шкаф с полуоткрытой дверцей. На письменном столе стояла электрическая лампа, переделанная из керосиновой. Анна Ильинична прошла к окну, задернула занавески, потом зажгла лампу на столе.

– Здесь вы будете ночевать, - сказала она.
– Я принесу вам белье. Туалет и умывальник в конце коридора. Простите меня. Мне некогда.

С этими словами, не ожидая моего ответа, она вышла из комнаты, и ее сухие частые шаги застучали, удаляясь, по коридору.

Впервые за вечер я остался один. Звуки снизу сюда не достигали. Я почувствовал тишину, которая царила в Горках.

Я подошел к окну и открыл форточку. По дороге к дому приближались огни автомобилей. Наверное, ехали те, кого Анна Ильинична сравнила с мухами.

Я потушил свет, чтобы меня не было видно снаружи, и стал наблюдать за тем, что происходит у входа в особняк. Лестница была ярко освещена электрическими фонарями.

Мое любопытство объяснимо и понятно - ведь я был куда моложе, чем сейчас, и судьбой мне было уготовано присутствовать при кардинальном моменте истории - смерти великого человека.

Из первой машины выбрался Сталин - его мне приходилось видеть в годы гражданской войны, когда я, недавний студент, вернувшийся с южного фронта после ранения и продолживший обучение в университете, любил посещать разного рода собрания и митинги, влекомый свойственным мне любопытством. Тогда для меня он был представителем нового российского начальства, выползшего из глухих углов империи, плохо говорящего по-русски. Были те начальники грузинами, венграми, евреями, латышами, казаками - людьми ущербными от долгого угнетения и готовыми наказывать всех, кто не был им подобен. Тот Сталин, которого я увидел три года назад и в котором не угадал вождя великой державы и даже сочувствовал его неумению слагать русские фразы, был невелик, сдержан в жестах и этим запомнился - среди крикунов и лицедеев он был бухгалтером.

На этот раз я узнал Сталина лишь по усам - он был в дохе и ушанке. А следом, из второй машины, выкатился, поспешил к Сталину нарком здравоохранения Семашко. На улице им разговаривать было холодно - пар от дыхания был плотен и непрозрачен. Они нырнули в подъезд, который им пришлось открывать самим, за Сталиным вбежал еще какой-то человек, видно из охраны, а шоферы отогнали машины в сторону.

Сталин был тогда Главным секретарим партии. И все считали его другом и надежным союзником Л.