Чтение онлайн

Решив совершить путешествие по Рейну, мы отправились, прежде всего, в Майнц.

Утром третьего дня произошел инцидент, ставший, на мой взгляд, глубоко знаменательным. Было больше двух часов пополудни. Карета поднималась на крутой холм, а мы шли примерно в пятидесяти ярдах впереди. Воздух был восхитительно прохладным и ароматным, и мы то и дело останавливались, чтобы взглянуть на прекрасную перспективу леса и виноградника, которые мы оставляли позади. Птицы пели в зеленой тени лип у дороги. Старик и молодая девушка прошли мимо нас со словами приветствия, и мы услышали голоса виноградарей внизу, в долине. Фрэнк пребывал в приподнятом настроении и рванулся вперед, словно ничуть не устал от подъема на холм.

— Смотрите! — воскликнул он. — Мы скоро достигнем вершины, и тогда, я предсказываю, будем вознаграждены видом божественного пейзажа! Майнц должен быть совсем рядом, и мы увидим внизу широкий, яркий, стремительный Рейн.

И он запел громким, чистым голосом любимую немецкими студентами песню: «К Рейну… к Рейну!» Я улыбнулся его искреннему энтузиазму и последовал за ним несколько медленнее. Все действительно было так, как он сказал; и вдруг мы увидели совсем близко внизу улицы… собор Майнца… широкую быструю реку… длинный лодочный мост… величественный фасад дворца Бибериха… берега, покрытые растениями и осенними цветами… спешащие пароходы с их парусиновыми навесами и облаками пушистого дыма… а затем, далеко, тенистые холмы, виноградники, прибрежные деревни и извилистый Рейн, мелькающий на мили и мили вдалеке. Это была великолепная перспектива, но эффект, который она произвела на меня, был пугающим и неожиданным. Я стоял совершенно неподвижно и был бледен; затем, издав дикий крик, я закрыл глаза руками и бросился на землю.

Я отчетливо помнил, что видел эту самую перспективу: эти шпили и башни… этот мост… этот дворец красного цвета… этот далекий пейзаж, — на какой-то прошлой стадии бытия, смутной, темной, забытой, как сон! Когда меня подняли, я находился в состоянии бесчувственности; а когда я пришел в себя, это было в спальне «Королевского Двора», маленькой придорожной таверны недалеко от города. Я не сказал Фрэнку об истинной причине моего припадка. Я утверждал, что ощутил внезапное головокружение и непроизвольно воскликнул. Он вообразил, что это мог быть легкий солнечный удар, и я позволил ему думать так. На следующее утро я достаточно оправился, чтобы продолжить путешествие. Теперь мы решили сесть на рейнский пароход до Кёльна; но так как он должен был отплыть не раньше полудня, я поддался уговорам моего друга и отправился с ним посетить собор Майнца.

Все здесь было так тихо и спокойно, что я почувствовал, как мое встревоженное сердце успокоилось. Солнечный свет, проникающий через витражи, мерцал золотыми и пурпурными пятнами на мраморный пол и пронзал длинными полосами тусклые галереи. Ризничий возлагал свежие цветы на алтарь; огромный орган со сверкающими трубами был совершенно нем и бездыханен, словно мертвый великан. Несколько маленьких свечей горели на полочке у двери; и старая нищенка, с костылями, лежащими рядом с ней на земле, благоговейно преклонила колени перед алтарем. Покинув собор, мы поспешили по грязным узким улочкам города и сели в тени деревьев на одном из холмов, откуда открывался вид на Рейн. Здесь мы смотрели, как женщины суетятся у дверей своих домов, и мой друг декламировал чудесную балладу Шиллера «Журавли Ибика».

Так прошло утро, а еще через несколько часов мы скользили по широкому течению, между виноградниками и скалами, и разрушенными башнями с пустыми глазницами окон; островами с деревьями, спускающимися к воде; причудливыми старыми городами с готическими шпилями; и пологими дубовыми и сосновыми лесами.

Но мне нет нужды описывать вам Рейн, мой друг, для которого я пишу эти краткие страницы тревожных воспоминаний! С тех дней моей юности вы тоже видели те сцены, о которых я говорю, — вы тоже чувствовали, как влияние их красоты оседает, словно роса, на засушливые пески вашего жаждущего сердца. Скажу лишь, что мы плыли все дальше и дальше, мимо Кобленца, Андернаха и Бонна, что мы остановились на день в Кёльне; что мы там наняли коляску, чтобы отвезти нас в Клеве; и что оттуда мы двинулись по ровным дорогам Голландии. Вы вполне можете вспомнить собственный опыт, чтобы проследить наш путь и представить себе чувства, с которыми я, студент-отшельник, должен был созерцать столь разнообразные и замечательные пейзажи.

В Роттердаме мы сели на пароход, идущий в Англию, и более чем через две недели после нашего отъезда одним знойным вечером прибыли в Лондон.

— Не останемся ли мы здесь на несколько дней, чтобы я мог показать вам некоторые из чудес нашего великого города? — спросил Фрэнк, когда мы сидели за ужином в темной комнате в задней части большой мрачной гостиницы по соседству с собором Святого Павла.

Но я был ошеломлен шумом и спешкой улиц, по которым мы только что проехали.

— Ах, нет! — ответил я. — Я не гожусь для этого места. Такой круговорот жизни угнетает меня. Давайте побыстрее отправимся в ваш старый тихий дом. Я буду счастливее среди тихих аллей вашего парка или мечтать над книгами в вашей библиотеке. Мне нужен покой… отдых и покой!

Был уже вечер, когда мы добрались до ворот Ормсби Парк. Это были очень ржавые старые ворота, и они жалобно скрипели на петлях, когда мы проезжали через них. Седовласый мужчина медленно вышел из полуразрушенного домика, чтобы впустить нас, и стоял, глядя вслед коляске со слабым изумлением, пока она двигалась по аллее.

— Бедный старина Уильямс! — сказал Фрэнк, со вздохом откидываясь назад. — Он совсем забыл меня!

— Какие великолепные деревья! — воскликнул я, глядя на гигантские ветви над головой.

— Они прекрасны! — ответил мой друг более жизнерадостно. — Признаюсь, у меня часто возникало искушение срубить старые деревья, но теперь, клянусь, топор никогда не осквернит их своим прикосновением. Смотрите! Вон там вы сейчас мельком увидите дом.

Я наклонился вперед и на мгновение увидел его сквозь проем между деревьями. Это было старинное здание елизаветинских времен, с фронтонами и большими эркерами, перед которым раскинулся сад с террасой.

— Мне кажется, я знаю, у какого окна стоит Грейс! — сказал Ормсби. — Интересно, как она выглядит! Подумать только, прошло целых пять лет с тех пор, как мы расстались!

Я начал испытывать беспокойство.

— Она знает, что я приеду? — поспешно спросил я.

Фрэнк разразился искренним смехом.

— Знает, что вы приедете! Конечно, она знает; и будет удивлена, когда увидит вас. Черт возьми, я сказал ей, что собираюсь привести с собой профессора восточной литературы — серьезного старого джентльмена с эксцентричными привычками, но глубокими познаниями; и выразил надежду, что она попытается полюбить его ради меня!

— Мой дорогой Фрэнк, — поспешно сказал я, — я думаю, не было необходимости ставить вашего друга в такое нелепое положение во время его первого…

— Тише! — перебил он, нежно сжав мою руку. — Не говорите так. Она давно знает, как я люблю и ценю Генриха Хеннеберга. А теперь давайте выйдем, потому что мы, наконец-то, прибыли!

Мы подъехали к задней части дома, где нас встретили двое или трое старых слуг. Фрэнк пробежал мимо них и, взяв на руки даму, стоявшую у двери, покрыл поцелуями ее щеки и лоб.

— Грейс, моя дорогая Грейс! — сказал он, нежно склоняя перед ней свою гордую голову.

— Мой дорогой брат! — ответила дама, пряча лицо у него на плече и громко всхлипывая.