Чтение онлайн

Он заикался и говорить связно был не в состоянии.

Кровь на рубахе и на лице он объяснить не мог. Нес что-то несусветное.

Я быстро осмотрел его – искал ранения. В первый момент я подумал, что кто-то на него напал.

Увы, кровь была Данцигера.

Отец убил его одним выстрелом из своего револьвера тридцать восьмого калибра.

Когда я кое-как вытряхнул из него правду, он опять впал в состояние исступления.

И повторял без устали:

– Что я натворил! Что я натворил!

Временами он менял фразу.

– Бен, что нам делать? Что нам делать? – причитал он.

Я, понятно, растерялся до невозможности. Действительно, что мне делать?

С Данцигером я беседовал всего несколько часов назад. И он мне понравился. Любезный умный человек.

Конечно, разговор был малоприятный. Данцигер в открытую сказал, что я, по его убеждению, был соучастником самоубийства Энн Трумэн. И должен за это предстать перед судом.

Помню, меня поразил абсурдный, но по-своему очень точный термин: соучастник самоубийства.

Данцигер был настроен решительно.

И все же человек он был симпатичный. Это сразу чувствовалось. При других обстоятельствах я бы с таким хотел дружить.

Данцигер был настроен решительно – и вместе с тем хотел меня выслушать. Он был бы только рад услышать от меня такое, что могло бы рассеять его подозрения, опровергнуть собранные им факты.

Он мне так и сказал:

– Докажите, что вы не виноваты! Мне грустно думать, что полицейский – полицейский! – замешан в убийстве из милосердия. Не будь вы копом, я, может, и закрыл бы глаза на это дело, скинул бы его в архив. Но что – при каких-то исключительных обстоятельствах – позволено быку, то ни при каких обстоятельствах не позволено Юпитеру! Вы блюститель порядка. А значит, должны блюсти его до точки.

Я заявил ему прямо: вы напрасно проделали такой длинный путь. В свое оправдание мне сказать нечего. И опровергнуть ваши факты я не в состоянии. Правда, виноватым себя не считаю. Это дело семейное. Закон тут ни при чем. По-моему. Если закон считает иначе – это беда закона, а не моя.

Роберт Данцигер возразил:

– Вы понимаете, что происходит? Это ведь убийство первой степени! То есть преднамеренное. Был план. Я уже пытался найти аргументы, чтобы хоть как-то обелить вас, снизить обвинение до убийства в пылу эмоций или даже до убийства по неосторожности, по незнанию. Не получается. Факты не пригнешь.

Помню, он при этом нервно потирал переносицу.

Еще меня поразила фраза, которую он произнес затем:

– Сволочная работа. Иногда я сам себя ненавижу.

Это было сказано так серьезно, что я подумал: нет, не кокетничает. Трудно ему с таким в душе работать обвинителем.

С тем мы и расстались. Собственно говоря, ни с чем.

И вот передо мной отец – с кровью Данцигера на одежде, на лице, на волосах...

– Я не мог позволить ему, Бен! Сперва Энни, а теперь вот и ты. Все у меня отнимают! Я не мог ему позволить, не мог! Когда я услышал, как он с тобой говорит... Ах, Бен, Бен, что же нам делать?

Я ни на что решиться не мог.

Как должен поступить в подобной ситуации полицейский?

Как должен поступить в подобной ситуации полицейский – и сын убийцы?

В итоге я принял однозначное решение.

– Где револьвер, отец?

– Я выронил его.

– Где?

– В бунгало.

– Отец, револьвер надо обязательно забрать оттуда. Прямо сейчас. Ты меня слышишь?

Я не прошу извинить мое поведение или поступок моего отца. Одно вам надо понять: не было у меня мужества – силы воли, силы характера или еще чего, – чтобы принципа ради уничтожить свою семью. Мать умерла. Данцигера уже не вернешь. А отец – вот он. Живой. Все еще живой. Убить его своей честностью?

Словом, мы сходили в бунгало, забрали револьвер, заперли дверь.

И стали ждать.

Каждый час был что неделя.

Я еще несколько раз ходил в бунгало.

Ворочал тело Данцигера. Прочел все бывшие с ним дела.

Из одного документа я узнал, что выстрел в глаз является фирменным убийством преступников из банды некоего Брекстона из Мишн-Флэтс.

Это давало мне надежду: отец именно так застрелил Данцигера.

Соответственно я поработал над местом преступления, дабы создать впечатление, что прокурора убил бандит. Из мести.

Чтобы отсрочить случайную находку тела и неявным способом уничтожить папки Данцигера, я затопил его «хонду» в озере.

Затем в последний раз запер бунгало. Теперь оставалось только ждать и надеяться на лучшее.

Буквально через несколько дней отец запил. Это создавало дополнительные трудности. Кто знает, что он может сболтнуть по пьяному делу!

Я по-прежнему ждал. Мне не хотелось самому «обнаруживать» тело. Пусть его найдет кто-либо другой, чтобы я никак не был связан с этим делом.

В глубине души я носился с надеждой, что тело никогда не найдут. Точнее говоря, найдут слишком поздно, когда степень разложения уже не позволит связать убийство с моей семьей. Достаточно наивная надежда...

В какой-то момент нервы у меня не выдержали, я устал от ожидания и лично «наткнулся» на труп.

Студенту-историку следовало быть умнее. История учит нас: ничто не кончается по воле людей. Всякая причина имеет свое следствие, звенья событий нерасторжимы, ни одно нельзя «украсть из истории». Можно не знать о каком-то событии, но оно существует во веки веков, оно работает, оно родило другие события.

Одно страдание производит другое. Цепь горестей бесконечна. Одно я мог: боль моего отца спихнуть другому, для меня чужому человеку...

На другом конце озера, на холмах, темнели силуэты елей.

Гиттенс что-то говорил, я почти не слушал. Мы стояли вдвоем в нескольких футах от воды.

– Когда я был мальчишкой, мы раз отдыхали в месте вроде этого. В Нью-Гемпшире, в домике на берегу озера. Всей семьей. Помню, в одном из соседних домиков жила девочка с родителями. Моя ровесница. Хорошенькая такая блондиночка. В голубеньком купальном костюме, хотя прикрывать еще нечего было. Она любила заниматься гимнастикой на берегу. Никогда не забуду ее спортивную походку, словно она в любой момент готова сделать с места тройное сальто...