Мишель
Шрифт:
Юрий Петрович тоже не знал и тоже говорил глупости:
— Как ты похорошела, Машенька…
В начале июля решено было повидаться с тетушками Арсеньевыми, показать им Мишеньку. Собирались весело, складывали припасы, таскали из дома корзины с Мишенькиным «приданым» — чтобы ребенка благополучно довезти до родни. Дом как будто вскипел, люди бегали взад-вперед, суетились, хватались то за одно, то за другое. Вся эта суматоха, по старинному обычаю, должна была изображать полнейшее усердие к барским приказаниям, и потому Елизавета Алексеевна наблюдала ее благосклонно.
Маша стояла возле Юрия и блаженно лепетала:
— Помнишь, как мы только встретились? Помнишь, как путали нитки у тетушек? А они-то сердились!
Настало время ехать; уселись; целый поезд двинулся по дороге, минуя сперва подъездную аллею, затем — луга и бесконечные поля с уже наливающимися колосьями. Впереди, на холме, вырастала церковка, за нею, россыпью, встречала деревня, а после вновь тянулись поля и прозрачные, хорошо обжитые леса.
Юрий смотрел не на эти красоты, а только на свою жену: что-то в ней настораживало его. Она то бледнела, то вдруг заливалась краской. Дважды приходилось останавливаться — Машу укачивало, и она выходила наружу пройтись и подышать воздухом.
Наконец Юрий не выдержал:
— Маша, что с тобой? Тебе нехорошо?
Улыбаясь и тяжело дыша, с поблескивающими зубами, она ответила:
— Напротив, друг мой, мне очень хорошо… — И вдруг засмеялась: — Помнишь, как я тебя поймала возле буфета?
— Когда? — не понял он.
— Ты водки захотел выпить и втайне от маменьки… прокрался…
Она задохнулась от смеха и замолчала. Потом вдруг веселость ушла с ее лица, губы задрожали.
— Что с тобой? — Юрий понял, что испугался.
— Мне… дурно. Останови!
Юрий закричал, высовываясь из кареты:
— Останови!
Карета стала. Маша прижалась к спинке своего сиденья, стиснула на коленях руки.
— Мне дурно, — повторила она тихо. И опять улыбнулась. — Я тебе подарок сделала. Забыла отдать. Возьми… — Она махнула рукой туда, где рядом с нею в важной коробке ехала шляпка. Эту шляпку, привезенную из Парижа дядей Столыпиным, Маша так полюбила, что ни в какую не желала с нею расставаться.
Удивленный, Юрий Петрович взял коробку, открыл, глянул на жену. Она все кивала, улыбаясь все более странно, как чужая.
— Под шляпкой посмотри, — подсказала она.
Он запустил руку и вытащил из-под вороха жестких кружев кошелечек, шитый бисером.
— Это мне?
— Бери.
Она вздохнула с таким облегчением, словно завершила какую-то странную, тяжелую работу. Он взял вещицу, расправил между пальцами. Это был премиленький кошелечек. Сверху шел ряд тех самых синеньких цветочков, которые цветут так недолго и отцветают так безвозвратно — любимых Машиных. А дальше… Дальше начиналась какая-то злая какофония, беспорядочная смесь цветов и обрывков различных узоров. Вдруг угадывался тщательно выполненный завиток, но он тонул среди кое-как налепленного бисера. В этой картине Юрию почудилось нечто жуткое — как будто Маша, не способная выразить свои чувства простыми словами, хотела таким способом передать ему ненависть, отвращение, страх.
— Что это? — спросил он, тряхнув кошелек. — Маша, ты понимаешь, что это?
— Это тебе, — сказала она с неприятным спокойствием. — Нравится?
И вдруг взялась ладонями за горло, вид у нее стал виноватый.
— Опять тошнит…
— Марья Михайловна! — Юрий бросил кошелечек, схватил жену за плечи. — Маша, что с тобой? Ты беременна? Почему ты поступила так со мной?
Она молча, диковато кося, смотрела на него. В горле у нее булькало.
Юрий Петрович, помертвев от страха, тряхнул ее.
— Маша, приди в себя! Маша!
Она застонала сквозь зубы. Юрий еще раз встряхнул ее, и вдруг она сильно ударилась головой о стенку кареты. Юрий выпустил ее, рванул дверцу и выскочил на ходу, сильно ударившись. Поезд не сразу остановился. Маша продолжала плакать и ежиться в карете, а Юрий стоял на коленях на обочине и смотрел на большое пыльное облако. И только тут он заметил, что кошелечек выпал вместе с ним и лежит в двух шагах на дороге.
Юрий кое-как встал, подобрал Машин подарок. Еще раз разложил на ладони. Уставился без единой мысли. Потом сел прямо в пыль. Солнце ласково припекало макушку — точно старый дядька пыталось утешить непутевого питомца, да только то, что спасало в детстве, в зрелые лета уже не помогало.
Елизавета Алексеевна велела наконец остановить поезд. Объявлено было возвращение назад, в Тарханы, — барышня нездоровы. Юрий устроился в возке с прислугой. Он бы уехал к себе в Кропотово, но делать это, не переговорив с тещей, было бы неразумно.
Елизавета Алексеевна приняла зятя почти тотчас по возвращении, когда Маша была устроена в комнатах под надежным присмотром. Юрий Петрович, едва переменив платье и умывшись, явился на зов барыни. Та посмотрела на него сурово, как на провинившегося.
— Правда ли то, что я о тебе поняла, Юрий Петрович: ты на мою Машу руку поднял?
— Я не хотел, — сказал он.
— Отвечай на мой вопрос, не вертись.
— Я только тряхнуть ее хотел, чтобы пришла в себя.
— Чем же это она тебе так не угодила, что ты ее, жену свою венчанную, бьешь почти прилюдно? — еще более сурово вопросила Елизавета Алексеевна.
Юрий Петрович помолчал немного, а затем спросил — от усталости прямо, без обиняков:
— Марья беременна?
Елизавета Алексеевна на миг опешила, и это краткое мгновение Юрий Петрович мог бы счесть временем своего торжества, если бы не был так опечален и растерян.
— Марья беременна? — повторила теща, как эхо. — Разве у нее теперь могут быть дети?