Чтение онлайн

Но было еще одно. И это обстоятельство не понравилось мне совершенно. Я повторяю еще раз, как всякий человек, претендующий на сильную и свободную волю, я обладал неплохим интуитивным восприятием вещей и фактов. И теперь ясно видел, нет, не глазами, а тем, что называется внутренним зрением: Наташа испугалась не разоблачения. Не факта предания гласности ее беседы с Юрасиком, которого просто не могло быть с моей стороны.

Она испугалась меня.

Не как свидетеля или случайного проходимца мимо. Не как старого друга, пред которым может быть зазорно, пред которым боязно утратить уважение при неблаговидном подозрении. Не как соавтора инспектора ди Дуэро и возможного обличителя, коего придется умолять поступиться совестью ради любви. О нет, ничего похожего!

Наташа испугалась меня. Именно меня, как Алексея Львовича Равенского, конкретного человека самого по себе, который при ней ни разу и мухи не обидел. И мне от этого стало тревожно и плохо. Но тут же я успокоил сам себя.

Это только показалось. Но никак не могло быть на самом деле. Ведь я же не видел Наташиных глаз. А моя хваленная интуиция – не более как обман растревоженных чувств.

Призрак бродил по нашему отелю. Неосязаемый и неуловимый, но он был и постоянно присутствовал в воздухе. Аккумулированный воображением убийца, пока без лица и без имени, поэтому особенно тревожный. Гибель Никиты положила начало его существованию, а смерть Вики придала реальность биографии. Мы все словно вступили в иной психологический этап.

Когда нас было шестеро и мы пребывали еще в тягчайшем недоумении от трагически-насильственной смерти Никиты Пряничникова, котел страстей и подозрений только забулькал и закипел, но каждому казалось, что самое страшное уже позади. Мы ждали окончания следствия и появления без защитной маскировки перед нами того, кто осмелился покуситься и понять руку, и даже выносили заранее приговор. Это ощущалось, как иногда в кинотеатре, когда кино уже кончилось, и пошли титры, и можно узнать полный список действующих лиц, но ничего нового больше не произойдет, и история отошла во вчерашний день. Мы с уверенностью разрезали наши жизни на «до» и «после» убийства Ники, и никто не заносился в своем воображении дальше того момента, когда виновного поймают.

Но вдруг оказалось, что перед нами была сыграна только первая часть, что мы отнюдь не за пределами, а внутри представления, которое еще дается неведомым злодеем, и под угрозой неожиданно любой из нас.

Первой забеспокоилась администрация «Савоя». Ситуация перестала казаться им захватывающей, а перешла в разряд опасных и нежелательных. Нас попросили. Понадобилось все влияние управления полиции и личное вмешательство Фиделя, чтобы уговорить отель не отбирать у нас крышу над головой. Кажется, еще Юрасик дал немалую сумму на лапу кому положено. У Фиделя же имелся и корыстный интерес. Он честно сознался мне, что совсем не годится нам разбредаться по острову кто куда, а много лучше оставаться всем на прежнем месте. Он видел в этом выгоды для следствия, и мне даже не хотелось спрашивать какие.

Одно поведал мне инспектор с абсолютно достоверной точностью на следующий день, после того как Вика была обнаружена мертвой. Хотя девушку, вероятно, и не убили. Однозначно он должен сказать только: она, несомненно, утонула. Но характер повреждений не давал возможности понять: ее оглушили и после столкнули в воду или же она ударилась о камни уже в океане. Следов борьбы или насилия на теле не нашли, обычный утопленник. Но и списать все на несчастный случай у Фиделя не имелось оснований. Мешал треклятый диктофон. Точнее, его останки, обнаруженные на берегу.

На всех нас смерть Вики подействовала, можно сказать, радикальным образом. Тогда и возник призрак. Он незримо витал всякий раз, когда мы собирались вместе, на пляже или за столом, или растерянной кучкой, давно переставшей быть могучей, сходились у кого-нибудь в номере. От призрака веяло безвоздушной пустотой, настолько черной, что даже понятие холода не было к нему применимо. Теперь стало вдруг очевидно, что грешник находится среди нас, но ни у кого духу не хватало показать на другого пальцем. Это была очень странная и ни на что не похожая ситуация. Я не мог предположить такого исхода, отчего-то не описанного в тех немногих детективных романах, с которыми я имел честь познакомиться. Хотя Фидель и сказал мне в утешение, что подобная реакция как раз нормальна.

Мы не принялись чураться друг дружки, сурово заглядывать в лица или шушукаться за спинами. Наоборот, мы превратились в одно нелепое целое и бестолково слонялись вместе повсюду, как выводок гусят, потерявших матушку-гусыню. И крайне любезны и внимательны стали мы между собой. Даже Юрасик обратился в подобие воспитанного человека. И ясно было, по крайней мере, для меня, что все это реверансы вокруг неведомого призрака. Что напуганные люди заискивающе вежливы друг с другом оттого, что до полусмерти боятся этого призрака, в любое мгновение могущего оказаться их соседом или милой соседкой. Будто бы каждый наперегонки зарабатывал себе очки, чтобы в следующий раз призрак забрал не его. А что привидение смерти может вернуться, после мертвой Вики ни у кого не оставалось сомнений. Молния ударила дважды в одно и то же дерево, и перестала быть случайной игрой природы, а сделалась частью неведомого и от этого еще более ужасного плана.

Нас всех опять потянуло из отеля на прогулки. Днем мы катались на фуникулере в гору и оттуда спускались вниз на тобоггане – любопытном средстве передвижения, представляющим собой плетеные сани, управляемые сзади двумя лихими парнями в красочных соломенных канотье. Сани эти неслись с огромной скоростью вниз с горы по лакированному до блеска асфальту, по узким улочкам пригорода до самой стоянки такси. За пятнадцатиминутный захватывающий дух аттракцион взимали недорого – по десятке с носа, и уж поверьте, приключение стоило таких денег. Но вряд ли кто-то забавлялся им больше одного раза.

Мы же только на следующий после Викиной смерти день сделали восемь заходов. Спускались и вновь поднимались на гору в фуникулере, и опять прыгали в плетеные сани, и дальше стремительно неслись вниз. Владельцы саней уже к третьему разу посмотрели на нас, как на чокнутых, а на пятый сделали скидку. Видно, из жалости к внезапно рехнувшимся туристам.

Но я, кажется, понимал, в чем было дело. Когда все мы внезапно осознали доступный факт – возможность гибели любого из нас от неизвестной причины, страх, породивший призрак, обратился в свою противоположность. Нам захотелось острых ощущений – из тех, что понятны и объяснимы и происходят на глазах, а не под покровом ночи. Мы словно дразнили призрака: «А ну-ка, догони!» – и в то же время прятались от него за искусственными, придуманными ужасами. Потому что ничего более жуткого, чем это народившееся привидение, вообще не могло быть на свете.

А бедное следствие, которое брело по колдобинам с грехом пополам, то и дело оказываясь в тупике, по признанию Фиделя, из обычного полицейского разбирательства превратилось вообще неизвестно во что. Даже та слабенькая паутинка, которую удалось наплести нам с инспектором, разлетелась в клочья, как избушка аризонского фермера под напором торнадо. Фидель метался, пытаясь ухватиться за обломки. И диктофон, и письмо, сгинувшее из моего сейфа, и две не связанные между собой, бессмысленно оборванные человеческие жизни, все ощущалось теперь балаганным представлением из «Комнаты страха», где пьяный техник перепутал манекены и всучил Красной Шапочке нож Джека Потрошителя, а Кащею Бессмертному – корзинку с пирожками. Инспектор же, бедняга, выслушав мой рассказ о катании с горок на саночках, вообще психанул и не в шутку заорал: