Миражи
Шрифт:
Оба хранителя говорили на древнем языке Кемта, и потому Гор не опасался, что те двое что-то поймут.
— То, что они хотели, — пожал плечами Ану. — Богатство, молодость, здоровье…
— А Знание?..
— И это тоже. Хотя зачем оно им, детям? — Ану презрительно скривил тонкие губы. — Главное, я с ними договорился. И предлагаю сделать то же самое и вам всем.
— В обмен на что? — прищурился Гор.
— На забвение, — совершенно серьезно сказал Ану. — Вы должны забыть. Эпоха Знания закончилась, учитель Гор. Пришло время Веры. Им нужны боги, а у нас есть возможность стать ими.
— Но это же путь к гибели! Без Знания им никогда не стать людьми, — старший хранитель на миг утерял самообладание — столь невероятным оказалось предложение его бывшего помощника и ученика.
— А кто сказал, что Знание останется невостребованным? — ухмыльнулся Ану. — Вот только послужить ему придется несколько другим целям и задачам.
— Но ведь это обман! — вновь изумился Гор. — Неполное знание во сто крат опаснее, чем его полное отсутствие. Последствия этого невозможно даже просчитать…
— Конечно, — кивнул Ану. — Поэтому ты и отдашь мне ключ от хранилища в Храме Ситхим. И тогда я смогу контролировать все происходящее в обитаемом мире. Я стану его единственным хранителем!
— Этого не будет, Ану! — жестко ответил старший хранитель. — Ты не получишь доступа, это было бы ошибкой…
— Ошибкой?! — бывший ученик в ярости сорвал плащ и остался в таком же темно-синем хитоне, что и остальные. — Ошибку совершили вы! Вы все! Когда не стали слушать моих доводов о приближении момента Перехода! В итоге я оказался прав, а вы все умрете еще до темноты.
— Знание останется…
— …недоступное никому! А вместо него будут миражи, которые можно творить до скончания времен, — в глазах Ану вдруг появился странный блеск. — Только представь, Гор: тысячелетия все новых и новых миражей, которые бесчисленные поколения этих жалких полуразумных будут принимать за истинное знание о мире, в котором они влачат свое примитивное существование. Для них ведь навсегда останется главным не знание, а вера в него! И если они будут верить в то, что действительно познают мир, они не погибнут…
Ану продолжал еще что-то страстно говорить, доказывать, но Гор уже не слышал его. Старший хранитель смотрел на своего бывшего ученика, раскрасневшегося от собственных речей и верившего сейчас в то, что говорил, и в душе его осталась только жалость — все прочие чувства покинули обреченное тело. Ану был его лучшим и любимым учеником, и потому жалость оказалась особенно острой и безысходной. Увы, Гор знал, что так будет и с ним, и что подобное еще не раз случится в будущем. Знал, но втайне надеялся, что этого удастся избежать.
Не вышло. Что ж, значит пришло время пожинать плоды творения и завершить круг жизни здесь, среди молодых песчаных барханов. Так пусть же здесь останутся и те, кто пришел к ним не за знанием, а за верой!
Гор вскинул руки ладонями вверх, и одновременно то же сделали остальные хранители. Ану тоже понял, что сейчас произойдет, но предпринять ничего не успел, как и пришельцы.
«Ом-м-м!» — прокатилось громовое над барханами. И дрогнули песчаные исполины, и вихрь сделал первый круг по их спинам, заставляя вздымать тяжелую рыжую шерсть.
«Ом-м-м!» — грянуло во второй раз. И завыл, набирая силу, горячий ветер-самум, и двинулись по кругу под его напором рыжие барханы.
Двадцать семь хранителей стояли недвижно в центре этого колеса смерти и отрешенно наблюдали, как рассыпался круг щитов, как бросились в разные стороны пришельцы в слепой надежде спастись от разбушевавшейся стихии, как один за другим они увязали в плывущем песке, и рыжие волны накрывали их с головой.
Сопровождавших Ану двоих пришельцев также не минула эта жуткая участь, но сам отступник устоял, соединив руки над головой в «кольцо жизни», и…
«Ом-м-м!» — ударило пространство в третий раз. И тогда тела хранителей начали вспыхивать ослепительно белым светом, одно за другим, исчезая без следа. И Ану тоже не смог избежать этого. Последним вспыхнул старший хранитель Гор, и через несколько минут буря улеглась, словно и не было ни ее, ни пришельцев. Никого…
1937 год от Рождества Христова
Египет, оазис Ситхим
Насквозь пропыленный BMW, натужно взревывая, одолел крутую спину бархана и выскочил на его твердую, укатанную ветрами макушку. Сидящие в машине пожилой мужчина в цивильном и молодой офицер в полевой южной форме вермахта, в общем-то знали куда едут и что там могут увидеть, но не удержались и издали одновременный возглас восхищения открывшейся панорамой.
С вершины бархана предстала совершенно фантастическая картина. Гигантская, больше пяти километров в поперечнике, неглубокая чаша долины среди рыжевато-бурых барханов, казалось, была искусственно нарисована неведомым художником, не пожалевшим красок и воображения. Почти посередине, на самом дне чаши, переливалось ртутно-голубым блеском абсолютно круглое озеро в широкой оправе из буйной, всех оттенков зеленого и желтого, растительности, от веерных, будто парящих в перегретом воздухе, пальм до темных раскидистых лап олеандров вдоль нескольких тонких, почти призрачных ручьев, впадавших в озеро. А у дальнего от наблюдателей края водоема, будто неведомо как очутившийся здесь, за пятьсот километров от моря, корабль, вздымался среди изумрудно-малахитовых волн растительности на добрых полсотни метров величественный бело-красный дворец в форме сильно вытянутого к озеру ромба. Белыми были многочисленные, совершенно одинаковые шестигранные колонны, в один ряд опоясывающие всё здание и составляющие как будто борта сказочного корабля. А красными были его палуба — крыша — и четыре навершия по углам в виде равносторонних пирамид. В центре же ромба, словно пронзая крышу-палубу, блестела на солнце антрацитом тонкая трехгранная стела, напоминающая обломанную посередине мачту.
Сидевшие в машине мужчины в течение нескольких минут молча созерцали открывшубся красоту, потом, словно очнувшись, пожилой сказал:
— Гх-м, что ж, разрешите представить вам, мой юный друг, — повернулся он к офицеру, — знаменитый по легендам и мифам Древнего Царства храмовый комплекс Ситхим, или — иначе — Храм Судьбы, как теперь называют его местные жители.
— Грандиозно, герр Шнайдер! — воскликнул тот. — Это лучший подарок ко дню рождения нашего фюрера! Храм Судьбы — как символично!.. А почему «судьбы»?