Чтение онлайн

— У меня снова ощущение, что вряд ли это так уж важно.

— Это может быть важно, если наши ожидания подталкивают нас к поспешным выводам. Юм не отрицает существования непреложных законов природы; мы склонны делать такие выводы, поскольку не в состоянии воспринять сами законы природы.

— Ты не мог бы привести примеры?

— Даже если я вижу целый табун гнедых лошадей, это не значит, что все лошади гнедые.

— Разумеется, тут ты прав.

— И даже если я всю жизнь видел одних только черных ворон, это не значит, что не существует белая ворона. И для философа, и для естествоиспытателя важно не отвергать возможности существования белой вороны. Пожалуй, можно сказать, что охота за «белой вороной» составляет одну из главнейших задач науки.

— Ясно.

— Что касается отношений между причиной и следствием, наверное, многие считают молнию причиной грома, поскольку он всегда следует за молнией. Это пример того же типа, что и с бильярдными шарами. Но действительно ли молния вызывает гром?

— Не совсем, вообще-то молния сверкает одновременно с тем, как гремит гром.

— Да, потому что и молния, и гром происходят от электрического разряда. Хотя мы всегда слышим гром вслед за молнией, это не значит, что молния вызывает раскаты грома. В действительности оба явления объясняются третьим фактором.

— Понятно.

— Один эмпирик XX века, Бертран Рассел, приводит более гротескный пример. Цыпленок, который каждый день получает корм после того, как птичник прошел через двор, в конечном счете приходит к выводу о взаимосвязи между приходом птичника и появлением в кормушке еды.

— Но однажды цыпленок не получает корма?

— Однажды птичник проходит через двор и сворачивает цыпленку шею.

— Фу, какая гадость!

— Итак, следование во времени одного события за другим вовсе не обязательно означает существование между ними причинно-следственной связи. Одну из своих первейших задач философия видит в том, чтобы предостерегать людей от поспешных выводов. Собственно, такая поспешность порождает многие суеверия.

— Каким образом?

— Тебе перебегает дорогу черная кошка. В тот же день ты падаешь и ломаешь себе руку. Но это не означает существования взаимосвязи между двумя случаями. Поспешные выводы тем более недопустимы в науке. Хотя многие люди выздоравливают после принятия определенного лекарства, это не значит, что они выздоровели благодаря ему. Вот почему необходимо иметь большую контрольную группу, члены которой думают, что принимают то же лекарство, хотя на самом деле им дают муку с водой [41] . Если эти люди тоже выздоровеют, значит, их поправке способствовал какой-то третий фактор — например, вера в действенность лекарства.

— Кажется, я начинаю понимать, что такое эмпиризм.

— Юм восставал против рационалистического мировоззрения также в отношении морали и этики. Рационалисты утверждали, что различение добра и зла заложено в человеческом рассудке. Мы сталкивались с так называемой идеей естественного права у многих философов, от Сократа до Локка. Но, согласно Юму, наши слова и поступки определяет вовсе не разум.

— А что же?

— Наши чувства. Если ты решаешь помочь человеку, которому нужна помощь, тебя подвигает на это не разум, а чувства.

— А если я не в состоянии помочь?

— Тут тоже вступают в действие чувства. Неоказание помощи нуждающемуся в ней само по себе нельзя назвать разумным или неразумным, однако оно может оставить ощущение совершённой подлости.

— Где-то должна проходить грань. Любой человек знает, что нехорошо убивать ближнего.

— По Юму, все люди желают другим добра и благополучия. Иными словами, у нас есть способность к сочувствию и сопереживанию. Но это никак не связано с рассудком.

— Боюсь, я не совсем в этом уверена.

— Иногда, София, не очень неразумно бывает убрать с твоей дороги человека. Если ты стремишься к определенной цели, подобная мера может оказаться весьма эффективной.

— Это уж слишком! Я протестую!

— Тогда попытайся объяснить мне, почему нельзя убить мешающего тебе человека.

— Другой человек тоже любит жизнь, поэтому его нельзя убивать.

— Это было логическое доказательство?

— Не знаю.

— Ты перешла от констатирующего суждения («другой человек тоже любит жизнь») к так называемому модальному, или предписывающему, суждению («поэтому его нельзя убивать»). С чисто умозрительной точки зрения это нонсенс. Ты точно так же можешь сказать: «раз многие люди мошенничают при уплате налогов, и я не обязана платить налоги полностью». Юм утверждал, что нельзя делать умозаключения, переходя от констатирующего суждения к модальному. Тем не менее такое явление очень распространено, особенно в газетных статьях, программах партий и парламентских речах. Привести еще примеры?

— Пожалуйста.

— «С каждым днем все больше народу хочет летать самолетами, поэтому необходимо строить больше аэродромов». Как тебе кажется, такой вывод правомерен?

— Нет, он глуп. Нужно ведь еще думать об окружающей среде. По-моему, нам лучше строить больше железных дорог.

— Или кто-то говорит: «Увеличение добычи нефти поднимет жизненный уровень населения на десять процентов. Следовательно, нам нужно возможно скорее расширить наши нефтеразработки».

— Чушь! В этом случае тоже надо думать об окружающей среде. Кстати, уровень жизни в Норвегии и так достаточно высокий.

— Иногда слышишь фразы вроде: «Данный закон одобрен стортингом, значит, все граждане нашей страны обязаны руководствоваться им». Внутреннее убеждение, однако, нередко предостерегает человека от следования таким «одобренным» законам.

— Понимаю.

— Итак, мы пришли к выводу о невозможности доказать с помощью разума, как нам следует вести себя. Ответственное поведение связано с мобилизацией не разума, а чувств, то есть желания добра другим. «Я не вступлю в противоречие с разумом, если предпочту, чтобы весь мир был разрушен, тому, чтобы я поцарапал палец», — писал Юм.

— Отвратительное заявление.

— Не менее отвратительно заниматься подтасовкой карт. Ты знаешь, что нацисты убили миллионы евреев. Как ты считаешь, у этих людей было не все в порядке с мозгами или с чувствами?

— Прежде всего, с чувствами.

— Ума кое-кому из них было не занимать, так что за такими бесчувственными решениями нередко скрывается холодный расчет. После войны многие нацисты предстали перед судом, но их осудили не за «отсутствие разума», а за жестокость. Иногда, как известно, людей освобождают от ответственности за содеянное, если они не в своем уме. Мы говорим, что они «страдают душевным расстройством» или что в момент совершения преступления они «пребывали в состоянии невменяемости». Не было, однако, такого случая, чтобы кого-нибудь оправдали на основании того, что он «страдает бесчувственностью».