Минус
Шрифт:
– Зря, зря вы, ребята, не соглашаетесь, - расстроенно говорит Анархист после долгой, тягостной паузы.
– Нечего нам здесь делать. Не-че-го. Ни мне, ни Ромке, ни тебе, Юр. И Шолина необходимо забрать. По-любому останется он на улице...
– Почему на улице?
– ожил Пикулин.
– Да как... Отбирают у него вот квартиру. Какие-то братки приходят, предлагают обмен с доплатой. Однокомнатку и пятьдесят тысяч. Ну, понятно же, что за обмен. Документы только подпишет и - вышвырнут.
– А Шолин чего?
– Да чего... Ему, кажется, все все равно. Шок после матери...
Юра поерзал на стуле, закурил окурок цигарки.
– Серьезные это ребята или так, шулупонь?
– Серьезные вроде. Но они сами-то не особенно светятся, через подставных действуют. Ходит тут один, Андрюша, дескать, посредник, благожелатель...
Несколько минут Пикулин сидит и думает, а Серега Анархист глядит на него, как на спасителя. И вот столяр начинает серьезным, деловым тоном:
– Так, вот что я в общем решил. У меня в Черногорске... это тут городок в десяти минутах автобусом...
– Да знаем, знаем.
– Ну, вот - в Черногорске у меня чуваки есть знакомые. На местном оптовом рынке крутят, здесь у них тоже точки. Цедекович главным у них. Слышали? Стас Цедекович... Ну, зря. Или наоборот - повезло. Очень авторитетная у них контора. Так что я могу с Цедековичем перетереть, он мне не откажет. Ты как, Серый, за?
– Да что я... Я-то обеими руками. Ты с Шолиным договорись. Он на все варианты фыркает только.
Юра махнул рукой:
– А зачем его вообще в известность вводить! Ему действительно сейчас не до разборок. Сами все сделаем.
– И, сменив тон, Пикулин жалобно спрашивает: Серый, а пожрать есть что-нибудь? Кишки ссыхаются.
– Горох есть замоченный, надо варить.
Упоминание о еде вызывает и у меня чувство голода. Торопливо предлагаю Анархисту:
– Давай я сварю.
– Да я сам.
Часов в шесть явился Шолин. Расхристанный, пьяный, обессиленный. Шатаясь и цепляя руками мебель, добрался до дивана и тяжело рухнул на него лицом вниз. Полежал так, повернулся на бок и засопел.
– Олег! Оле-ег!
– Пикулин стал тормошить его.
– Скажи, где напился!
– Не трогай, - морщится Анархист, - пускай спит. Пойдемте лучше на кухню...
Таскали кашу ложками из общей большой тарелки, как члены патриархальной крестьянской семьи. Измельчая непроварившиеся горошинки, я разглядывал многообразный кухонный инвентарь, висящий на стенах, стоящий на полочках. Сколько всего накуплено, а теперь оно никому не нужно, кроме кастрюли да ложек...
– Ништя-ак, ништя-ак, - мурлычет Пикулин, - сразу легче стало. Ништя-ак...
– Организмы питаете?
– Шолин, как привидение, стоит в дверном проеме и смотрит на нас налитыми кровью глазами, укоризненно покачивает головой. Молодцы-ы... Недалеко ушли от животных...
– Сядь поешь, пожалуйста, - голосом заботливой тетушки отзывается Анархист, - сил набирайся.
– Спасибо, не хочется.
Но все-таки присел к столу, вынул сигарету из заднего кармана джинсов, та оказалась сломанной. Шолин спрятал ее обратно. Неохотно, словно бы против воли стал отчитываться о своем путешествии по Абакану:
– Весь город практически обошел. Искал людей, любовь, радость. Такое что-нибудь... Коля Кидиенков собирается в кругосветку, Мананкин на телевидении новую передачу готовит, водочкой меня угостил...
– Погоди!
– вскрикивает Анархист.
– Кидиенков в кругосветку?! Откуда у него деньги такие?
– Он не сам по себе, а с фольклорным ансамблем этим... с "Челтысом". Горловое пение...
– Везе-от!..
– Пускай поездит, посмотрит, - Шолин презрительно дернул плечами, - а моя судьба - здесь. Этот любимый проклятый город - моя планета. Квартира - моя страна, комнаты - города.
"Вот вышвырнут тебя братки отсюда, и лишишься и страны, и городов", приходит мне в голову; я делаю усилие, чтоб не хмыкнуть.
Да, если нет сил и возможности путешествовать по свету, то есть пусть убогая, но все же альтернатива: перебираться из комнаты на кухню, из кухни в комнату. Эта процедура слегка освежает и взбадривает, и в то же время успокаивает.
Поели каши и перебрались. Пикулин лег на диван в позе покойника, сложив кисти рук на груди; Анархист занялся изготовлением самокрутки, а Олег, слегка протрезвевший, зачем-то стал показывать мне потертую, измятую фотографию из газеты.
– Вот, - объясняет, - какая у нас семья была. Заметь, как просветленно в будущее глядим, а оказалось - в могилу...
На фотографии полноватый благообразный пожилой мужчина с густыми седыми волосами, молодая красивая пара - муж и жена, и на плечах у мужа мальчик лет трех, полнощекий, улыбающийся, в кроличьей шапке. Все открыто и радостно смотрят в одну сторону, а над ними в виде фейерверка надпись: "С новым 1980 годом, дорогие абаканцы!".
– Это дедушка мой, Василий Георгиевич, - говорит Шолин как-то пугающе-вкрадчиво, - это папа, Юрий Васильевич, это вот мама...
– Приветик!
– резанул затхлый воздух звонкий, приятный голос.
– А что у вас дверь не заперта? Не боитесь? У-у, понятно, снова грустите...
– М-да, Наташа, веселого мало, - вздохнул Анархист.
– Ночь близится, а мы трезвые.
– И хорошо, и всегда бы так!
Наташа, пятнадцатилетняя девушка из соседней квартиры, свежая, симпатичная, соблазнительная, как большинство девушек в ее возрасте, легкой походкой прошла по комнате, опустилась на свободный стул. Объявила, словно самую радостную в мире новость: