Шрифт:
– Шесть тысяч девятьсот девяносто девять! – донеслось из неведомой дали.
Голос был женский, нежный, вкрадчивый.
Одной лишь интонацией он давал понять, что шесть тысяч девятьсот девяносто девять рублей за превосходные туфли – натуральная кожа, удобный каблук и универсальный бежевый цвет, который подойдет к любому наряду, – это сущая ерунда. Просто смешная цена. И надо не хныкать, тоскливо глядя в кошелек, а весело и радостно доставать из него одну красненькую купюру и две сине-зелененьких. Или банковскую карточку.
Хотя на карточке, кажется, денег почти не осталось…
– Шесть тысяч девятьсот девяносто девять! – настойчиво повторил голос.
Он изменился, сделавшись из ласкового женского раздраженным мужским, и приблизился.
– Шесть тысяч девятьсот девяносто девять! Кузнецова! Кузнецова, оглохла?!
«Это же мой номер!» – с опозданием дошло до Натки, и она вдруг запаниковала.
В ушах гудело и шумело: топали ноги, скрипели полы, играла музыка, причем трубач фальшивил так, словно его инструментом был слоновий хобот. А может, трубил именно слон. И он же топал: Натка отчетливо ощущала тряску.
– Пошла, пошла!
Ее подгоняли, и она послушно пошла – на звук, на свет, на… сцену? Нет, на подиум!
В лицо брызнули колючие цветные огни, Натка попыталась отвернуться от них, но это было невозможно.
Слепящие зайчики прыгали на нее со всех сторон: рядом, справа и слева, вышагивали-вытанцовывали, высоко вскидывая гладкие блестящие коленки, полуголые девицы, и свет софитов отражался от их лакированных тел и усыпанных стразами купальников.
«Ах, вот оно что – это выход в купальниках!» – поняла Натка.
Это не принесло облегчения.
Выходить куда-либо в купальнике Натка, по ее мнению, была совсем не готова.
Весы в ванной комнате бестрепетно свидетельствовали, что к середине зимы она наела два лишних кило, и разместились они совсем не там, где выигрышно смотрелись бы при подаче в купальнике. Хоть со стразами, хоть без них – блеснуть не получится.
Испугавшись, что сейчас она опозорится, Натка постаралась проснуться.
Кажется, получилось. Фух-х-х…
Или не получилось?
Какофония из музыки, скрипа и топота не прекратилась, и назойливые слепящие зайчики тоже никуда не ускакали.
Недоумевающая и встревоженная, Натка приподняла голову над подушкой и открыла один глаз. В него тут же прыгнул бойкий зайчик, а в ухо ввинтилась музыкальная трель.
– I’m a queen! I’m a queen! [1] – совсем рядом громко голосил кто-то, сам от себя в полнейшем восторге.
Натка открыла второй глаз и посмотрела на самозванную королеву.
1
Я королева (англ.)
Посмотреть было на что.
На длинной низкой тумбе в изножье кровати скакало и кривлялось жуткое чудище. Небольшое, вертлявое, на тонких ножках, но с огромной косматой головой.
На чудище красовался Наткин шелковый пеньюар, высоко подобранный и оригинально подпоясанный шерстяным шарфом, дрыгающиеся задние лапки грохотали каблуками ее же парадных туфель. Не за шесть тысяч девятьсот девяносто девять рублей – а еще дороже!
Натка села в кровати и уже открыла рот, но разораться не успела – чудище ее опередило.
В правой передней лапке у него был фонарик. Чудище поднесло его к щедро напомаженному рту, как микрофон – при этом отчетливо высветилась жутчайшим образом размалеванная рожа, – и манерным писклявым голосом заявило:
– Моя миссия – спасти мир! Красота – это страшная сила! Выбирайте меня – или вам всем конец!
После этого оно выставило фонарик вперед и с криком «Кавабанга! Тра-та-та-та-та!» полило Натку, так и сидящую с открытым ртом, длинной очередью от живота.
Агрессивное шумное чудище с манией величия было Натке совершенно незнакомо.
А вот победный вопль «Кавабанга!» она слышала много раз.
Так кричали черепашки-ниндзя в кино, а вслед за ними – их верный поклонник Арсений Кузнецов, родной и любимый сын Натки. Восемь лет, сбитые коленки, острые локти, светлые вихры, курносый нос, веснушки, голубые глаза-незабудки, бездна обаяния и тонна предприимчивости.
Хотя нет, Сенькину предприимчивость следовало измерять не в тоннах, а в тротиловом эквиваленте.
– Ар-р-р-рсений! – хриплым спросонья голосом прорычала Натка и резко откинула одеяло.
Чудище с импровизированного подиума будто ветром сдуло. Остались только туфли, все остальное с визгом умчалось прочь.
Не унимая клокочущее в горле рычание, Натка вылезла из кровати и пошла по следам улепетывающего чудища.
Следы были куда более отчетливые, чем хлебные крошки сказочных затейников Гензеля и Гретель. Натка поочередно подобрала с пола шарф, пеньюар и кудрявый парик. Она бросила всю охапку на тумбочку в прихожей и решительно постучала в дверь ванной, где все еще гремела музыка.
– Да, да, войдите, – донеслось из-за плотно закрытой и запертой двери.
– Арсений, выходи!
– Зачем?
– Поговорим!
– Да, знаю я эти разговоры, после них у тебя ладонь болит, а у меня попа! – Музыка стихла, послышался писк, сопровождающий нажатие сенсорных клавиш, и жалобный детский голос произнес: – Алло, это девять-один-один? Спасите меня, я в смертельной опасности!
– Прекрати придуриваться! – потребовала Натка, изо всех сил стараясь взять себя в руки. – В нашей стране нет такого номера экстренной службы – девять-один-один, это во-первых. А во-вторых, когда это я шлепала тебя так, чтобы у тебя попа болела?