Миксы
Шрифт:
Отца вытащили, но, наверное, уже зря.
Три дня, мучаясь дикими болями, никого не узнавая, он умирал в больнице.
Через две недели, едва начав приходить в себя, мама узнала, что беременна.
Валерик представлял её ту, прежнюю, по старым чёрно-белым фотографиям. Их было две, и мама на них была так красива, что захватывало дух.
Волосы на её голове вились лёгкими волнами, мягкие тени лежали на худых скулах. Глаза были просто огромные, выделенные, словно нарочно, жирной штриховкой ресниц, и блик на зрачке, кажется, даже подрагивал.
Мама была маленькой, худенькой, вечно неуверенной в себе. Валерик ясно представлял, как она пришла к врачу в районную консультацию, и как крупная, резкая в движениях врач, почти не глядя на пациентку, выписала и впихнула ей в руки направление на аборт.
– Что это? – спросила мама.
– Направление, – нахмурившись, пояснила врач. – Вам, как вдове, разрешается и на поздних сроках. Но лучше всё-таки поторопиться...
– Я не хочу аборт, – тихо сказала мама. – Я хочу рожать.
И врач уставилась на неё, как на умалишённую.
– Зачем? – спросила она. – Нищету плодить? Безотцовщину? Вы хоть знаете, как вам будет трудно?
– Вы хотите всё у меня отнять? – прошептала мама. – Мужа нет. Ребёнка зачем забираете? Всё, что у меня осталось... от Вити...
И тут ей стало плохо. Мама упала в обморок. Её откачивали, глухой и далёкий врачихин голос ворчал, словно уходящий гром: "Хилая, слабая... Дохлая... Одинокая... Туда же – рожать. Да поставлю, поставлю я её на учёт!"
Теперь мама была совсем другой. Волосы её словно вытерлись: поредели и не укладывались больше мягкими волнами. Кожа обвисла на скулах, глаза утонули в морщинах, ресниц будто бы не стало вовсе.
Валерик часто задавался вопросом: когда же она стала такой? Тогда, сразу после потери любимого мужа? Или она поблёкла постепенно, с течением жизни? Или это случилось после предательства: резко, одномоментно?
Валерик любил маму и, наверное, не желал замечать её старения, пока оно не стало слишком очевидным.
Мама была ровно и спокойно счастлива, пока жила с отчимом. Валерик не был против маминого замужества, тем более что в его жизни появился отчаянно любимый Лев.
Дядя Витя тоже был вдовцом. Видимо, и с матерью они сошлись на почве общего горя. Он был высоким, сильным, басовитым и громким, заразительно смеялся и восхитительно играл на гитаре, когда приходили гости.
Мама совсем терялась на его фоне, но всё выравнивалось той искренней благодарностью, которую дядя Витя к ней испытывал. После смерти жены он остался совсем один с маленьким сыном. Ни убрать, ни постирать, ни приготовить толком не умел, в сад за ребёнком с работы никогда не успевал. Мама сильно выручила его.
Они жили вчетвером в маленькой квартире довольно счастливо – ровно настолько, чтобы дети никогда не задавались вопросом, счастливы ли они.
Всё изменилось с приездом Леры и тети Иры. Валерик был тогда уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что происходит.
Однажды вечером телефон издал резкую трель межгорода. Мама подошла и, как всегда, расплылась в ласковой улыбке: она любила сестру. Потом нахмурилась, помрачнела, сказала: нет, нет места, тесно. Потом они долго ругались, и мама, наконец, сдалась.
Отчим тоже помрачнел и нахмурился. Все чувствовали себя неуютно.
Тётя Ира приехала из Смоленска через несколько дней. У неё было два огромных чемодана, две сумки и заплаканная Лера, которая норовила спрятаться у матери за спиной.
Тётя Ира наполнила квартиру навязчивым шумом, от которого нигде невозможно было скрыться. Она была маленькая, полноватая, с большой грудью, большими бедрами и ярко выраженной талией.
Тётя Ира вволокла чемоданы в комнату, отстранив дядю Витю, поискала глазами Леру, которая, как хвост, болталась у неё за спиной, шумно выдохнула и, плюхнувшись на стул, принялась обмахиваться попавшейся под руку газетой.
– Муж, – всё ещё задыхаясь, стала говорить она, – скотина, зараза такая, мало-что развёлся: с квартиры выжил. С Леркой-он выкинул. Ой, как мы на поезде ехали! – и она вдруг запрокинула голову и звонко захохотала. Тетя Ира хохотала, а Валерик смотрел на Леру, которая стояла сзади и нервно теребила уголок носового платка. Он, кажется, уже понимал, что эти люди что-то меняют, сдвигают и перемещают в их устоявшейся жизни.
Потом мама говорила:
– Он не может тебя выгнать просто так... ...ты имеешь право... ...у нас тесно... ...нас четверо, вас двое, сорок метров, даже меньше...
Тётя Ира возражала так, будто не слышала:
– Ой, говорю: ну как знала – отсюда не выписывалась. Ой, слава богу! Хоть город родной, хоть люди свои, не будут изголяться, как этот, да родня его. Ой, Люд, чего-то они мне не наговорили, чего-то я не наслушалась. И Лерку-он жалко. Она-он не виноватая ведь. Люд, ну вы-то свои, а? Ну проживем, чё...
Распаковывали чемоданы, полночи двигали кровати, трясли одеялами, менялись подушками. Валерик делал, что велели, Лев по-тихому отлынивал, Лера сидела в уголке, быстро и испугано взглядывая то туда, то сюда. И вот, наверное, тогда Валерик впервые осознал, что смотрит на неё не как на сестру. Он что-то нес мимо и едва не придавил Лере руку – тонкую ладонь, которой она держалась за краешек стула, словно боялась свалиться с него. Ладонь была узкая, пальчики – длинные, с нежными перламутровыми ногтями. Рука немного вздрогнула, когда Валерик взглянул на неё, и это нечаянное движение эхом отозвалось у него в голове, стояло перед глазами, когда он уже вовсе и не смотрел.
Подрагивание ладони. Так лопается оболочка споры, чтобы выпустить новорожденную миксамёбу.
Они стали жить вшестером в крохотной квартире. Для Валерика это была мучительная жизнь, полная нежной любви к двоюродной сестре. Он не находил себе места.
Сестра, сестра, сестра – вбивал себе в голову Валерик. Ничего не выходило.
Он считал себя больным, грязным, отвратительным. Он запрещал себе смотреть в Лерину сторону, шарахался от неё, чтобы случайно не коснуться. А она была маленькой, а в ней текла та же кровь.