Метель
Шрифт:
— А кто же здесь интригует? Кто? — возмутился Александр Петрович. — Я уверен, что свадьбе этой не бывать. Не в этом дело. Но я хотел бы знать, кому это понадобилось затеять всю эту историю…
Александр Петрович вдруг пристально стал рассматривать физиономию Паучинского, как будто желая на ней прочесть разгадку мучившей его тайны. И вдруг он примолк, как будто явилась у него новая мысль, разъясняющая что-то в запутанной этой интриге.
По-видимому, новая идея его поразила.
— Не может быть, не может быть, — бормотал он, обдумывая что-то.
Паучинский наблюдал за ним, холодный, хищный и на все готовый. Так щука таится, поджидая жертву.
— Так значит, негодяй, ты мне ультиматум предлагаешь? Но я тебя не боюсь и заявляю наперед: свадьбы этой не будет вовсе не потому, что ты запрещаешь, а совсем по-другому. Не такие теперь отношения у Танечки с князем, чтобы готовиться к свадьбе…. Вздор! Вздор!
— Тем лучше для вас. Но если свадьба готовится, помешайте, непременно помешайте… Если не забудете по рассеянности вашей это сделать, приходите ко мне дать отчет. Все ваши векселя порву на ваших глазах. Потом когда-нибудь сосчитаемся. Ну, а если не сумеете свадьбе помешать и птенцы улетят, задушу вас, дружок… На себя пеняйте… Князь мне давеча говорил…
— Что? Какой князь?
— Князь Алексей Григорьевич Нерадов…
— Постой!.. Князь Нерадов! И ты с ним в дружбе? Постой, постой, — вдруг что-то стал соображать Александр Петрович, у которого мелькнула страшная мысль.
Эта безумная и неожиданная мысль совершенно потрясла Александра Петровича. Забыв про Паучинского и рулетку, он стремительно бросился к выходу и на первом попавшемся извозчике поехал домой, умоляя «ваньку» подгонять свою клячу. Сердце мучительно ныло у неудачника и вся душа его содрогалась, предчувствуя беду.
IV
Александра Петровича встретил в передней все тот же верный и самоотверженный Ванечка Скарбин. Он сообщил шепотом, что Татьяна Александровна утомилась и легла спать. До часу ночи волновалась и бредила Анна Николаевна и пришлось за нею ухаживать. Теперь она немного успокоилась, и вот как хорошо, что вернулся Александр Петрович. Ему, Скарбину, необходимо бежать домой, а он никак не решался оставить Анну Николаевну одну.
— Ступайте домой, конечно. Спасибо вам, родной, — сказал Александр Петрович, обнимая студента. — Но завтра, голубчик, умоляю вас, приходите пораньше. Мне, кажется, нужно будет отлучиться на целый день.
Ванечка, одеваясь на ходу, выбежал из поляновской квартиры.
Александр Петрович на цыпочках, затаив дыхание, стал пробираться в спальню к Анне Николаевне. На пороге, прежде чем войти, он несколько раз торопливо перекрестился, бормоча:
— Господи помилуй! Господи помилуй! Господи помилуй!
Какой вихрь предчувствий и опасений вздымался тогда в его несчастной душе.
— Кто это? — пугливо вскрикнула Анна Николаевна, когда половица скрипнула под ногами Александра Петровича. — Ах, это ты Александр…
— Это я. Я вижу свет у тебя, и вот вошел.
— А где же Ванечка? Милый он какой…
— Ванечка устал. Я его домой отправил отдохнуть.
Анна Николаевна сидела в кресле, одетая в то самое голубое с вырезом платье, в котором была она в день свидания с князем. Только платье было очень измято и правый рукав был разорван вовсе и видна была худая теперь ее рука, бледная и жалкая.
Александру Петровичу было мучительно видеть такою Анну Николаевну. И мучительнее всего было то, что нельзя было понять, где в ее душе черта, отделяющая безумие от рассудка, и потому нельзя было решить, где правда и где ложь в словах Анны Николаевы. А между тем сегодня Александру Петровичу нужно было во что бы то ни стало узнать всю правду.
Не раз в бреду Анна Николаевна выговаривала очень странные и загадочные слова, и даже доверчивый Александр Петрович призадумывался иногда над их смыслом. Но бред ведь все-таки бред. И только теперь в первый раз, когда Паучинский объявил ему свой неожиданный ультиматум и вскользь упомянул имя князя Алексея Григорьевича Нерадова, да еще в связи с какою-то возможною будто бы свадьбою молодого Нерадова с Танечкою, у Александра Петровича что-то «открылось» в сознании и он вдруг вспомнил то, что было восемнадцать лет тому назад.
Это было весною, на второй год их супружества. Александр Петрович уезжал тогда на этюды. Анна Николаевна жила в Петербурге одна целых два месяца. Когда Александр Петрович вернулся, она познакомила его с князем Алексеем Григорьевичем. Они встретились в одном весьма литературном доме, где велись между прочим и теософические разговоры. Александр Петрович не придал тогда значения этому знакомству. Но теперь он вдруг вспомнил кое-что с отчетливостью поразительною, почти чудесною.
— Значит, и тогда я это очень заметил, — думал Александр Петрович, — если я теперь этакие подробности могу восстановить с протокольною точностью.
Так ему представилась теперь одна сцена, которая едва ли была случайною, едва ли незначительною, как он тогда думал. Он вспомнил, как однажды белою ночью, на одном затянувшемся собрании поэтов, художников и всяких иных около искусства прозябающих людей, подошел он к Анне Николаевне и предложил ей уехать домой — было очень поздно — и как она сказала с досадою: «Поезжай один. Меня проводит князь». Тогда вернулась она на рассвете, но и это не смутило простодушного Александра Петровича в те дни. Он вспомнил, как много раз видел он склонившегося к Анне Николаевне и что-то ей говорившего тихо князя Нерадова и странно блестевшие в то время глаза Анны Николаевны. Он вспомнил тогдашнюю рассеянность и какую-то сердечную нетерпеливую взволнованность Анны Николаевны… Но особенно ясным представился ему один вечер в Павловске, когда во время концерта Анна Николаевна покинула залу вместе с князем и ушла в парк. Потом вспомнил он поездки Анны Николаевны в какой-то теософический кружок, где бывал и князь. И все это продолжалось полгода и как-то сразу оборвалось. По крайней мере Александр Петрович больше ничего не знал о свиданиях Анны Николаевны с князем.
— Ты откуда? — спросила Анна Николаевна, кокетливо обмахиваясь платочком, как веером. — От наших теософов что ли?
— Каких теософов? — удивился Александр Петрович, как всегда забывая, что перед ним душевнобольная.
Знакомый голос и лицо, такое свое, такое близкое, не вязались как-то с представлением о сумасшествии. Казалось, что стоит хорошенько что-то объяснить, в чем-то переубедить Анну Николаевну и тотчас же не будет безумия и сама больная вернется в мир, никого не пугая своими словами, слишком загадочными и темными.