Место
Шрифт:
Бодунов также встретил меня приветливо.
— Понимаете, какая штука, — сказал он мне, — ваш отец последнее время действительно работал на термосном заводе.
— Но ведь он был генерал-лейтенант, — лихорадочно заговорил я, — вы сами подтвердили. Он сражался… Он крупный военачальник.
— Никто не собирается умалять заслуги вашего отца, — сказал Бодунов, — но у нас инструкция указывать должность реабилитированного именно в момент ареста… Кстати, этот факт только подтверждает полную невиновность вашего отца… Из целой группы привлеченных по тому делу только Цвибышева и еще одного полковника сочли возможность не арестовать, а просто уволить из армии и исключить из партии. Ведь в те времена это была редкость. Впоследствии ваш отец получил всего пять лет.
— Вы отлично знаете, что это липа, — выкрикнул я. — Какие еще пять лет?… Он был расстрелян… Черт возьми… Черт бы вас всех подрал… Значит, если бы он был расстрелян немедленно, то он остался бы в своем чине… Значит, его невиновность ему во вред и мне во вред… Да… Ведь когда он был разжалован, это репрессия, ваша задача полная реабилитация, а вы вступаете фактически в контакт со сталинскими палачами…
— Не шумите здесь, — вдруг совершенно по-новому сказал, вернее, скомандовал Бодунов, и лицо его сразу преобразилось, стало жестким.
Я сильно разволновался, но этот окрик несколько подействовал и дал мне возможность прийти в себя. Очевидно, подобные сцены не были здесь чрезвычайным происшествием, поскольку два других следователя-подполковника продолжали спокойно заниматься своими делами, даже не обращая на нас внимания. И для Бодунова, по-видимому, это было весьма привычно, поскольку очень скоро он вновь вернулся к прежнему своему благодушному, приветливому виду и поведению.
— Поймите, — сказал он мне доверительно, — я ведь не свои деньги выкладываю, но инструкция есть инструкция.
Я был так взволнован, что первоначально даже не осознал помимо морального удара серьезнейшие материальные потери, ожидающие меня, поскольку двухмесячная компенсация жалованья генерал-лейтенанта намного, конечно, превышает двухмесячную компенсацию жалованья плановика… Вот оно что… Именно так понимал мое поведение и следователь Бодунов, и Вера Петровна… Какая ерунда… В конце концов главные мои материальные надежды связаны с компенсацией за конфискованное имущество… Здесь же важна идея. Мое положение было так ничтожно, что мне попросту необходим сильный взлет. Тем более теперь, когда я почувствовал себя сыном генерал-лейтенанта.
— Я не возьму эту бумагу, — сказал я, протягивая выписку, — я с ней не согласен.
— По этому вопросу обратитесь к Вере Петровне, — сказал Бодунов, — впрочем, попробуйте подать заявление, может быть, в порядке исключения… Зайдите к Вере Петровне, она вам что-нибудь посоветует… Поймите, я с радостью, но не могу… Инструкция.
— Хорошо, — сказала Вера Петровна, — верните бумагу, напишите официально, что вы не согласны. Но это может продлиться и три месяца, и пять, и год, причем я не уверена в успехе.
— У меня сейчас плохо с деньгами, — сказал я (это не то слово. В связи с ожиданием крупных компенсаций я несколько ослабил узду, и два последних дня мне пришлось питаться одним хлебом, не покупая карамель к кипятку. В то же время я понимал, что крупные суммы за имущество требуют длительного расследования и оформления и, может быть, вопрос о них отнимет не менее полугода. Об этом мне сказали в КГБ. Мне же срочно — сегодня, завтра, не далее — необходима была небольшая, но живая, немедленно полученная сумма).
— Я вам советую, — сказала Вера Петровна, — поехать на термосный завод, это Стекольный переулок, двадцать три, и получить деньги… Оформите дела, получите комнату, устроитесь, начнете работать, все будет хорошо… И не нервничайте, вы для этого слишком молоды, — она улыбнулась мне.
Я встал и молча пошел к дверям. Остановившись на пороге, я выкрикнул:
— Мой отец был генерал-лейтенантом и останется им.
Вышло несколько театрально, неумно, и я мучился этим всю дорогу к Стекольному переулку. А когда у меня начинаются подобные мучения, то они принимают самые нелепые направления. Так вдруг пришло в голову, что я продал достоинство отца из-за денег, поскольку если бы мне не требовались немедленно деньги, я мог бы не взять бумагу, где он назван был плановиком термосного завода, а мог добиться официального восстановления его в прежнем чине. Но жизнь на грани, без материальных запасов не оставляла мне шансов на строптивость. В таком состоянии прибыл я на стекольно-термосный завод. Я предъявил в проходной паспорт старой женщине с милицейским револьвером у пояса и вошел во двор. Это был небольшой старый заводик, и он мало, пожалуй, изменился с тех пор, как разжалованный и исключенный из партии мой отец работал тут плановиком полгода до своего ареста… Здесь были почерневшие от времени приземистые цеха и построенное из красного казарменного кирпича двухэтажное административное здание. Прямо во дворе, среди древесных опилок, была сложена побочная продукция термосного завода: двух— и трехлитровые банки для натуральных соков, маринадов, засолки овощей. Несмотря на различие в производстве, в смысле административном обстановка здесь была несколько родственна управлению строймехани-зации, где я работал, но более стационарная, устоявшаяся и потому более солидная.
В тот момент, когда я вошел в административное здание, там был какой-то аврал. По коридору прошло несколько молодых людей с кальками и какой-то старичок, явный бухгалтер, с ведомостью. Секретарша, похожая на Ирину Николаевну, но посолиднее, покрасивее, искала какого-то Петрицкого, заглядывая в разные двери. Ей ответили, что он в цехе.
— Его срочно Фрол Егорович вызывает, — взволнованно сказала секретарша, — немедленно разыщите.
Я вошел в приемную, где сидело много людей. Обстоятельства складывались так, что я невольно превращался в некоего просителя для получения тех нелепых крох, того ничтожного выкупа, который причитался мне за смерть отца… Это меня разозлило.
— Мне нужен директор, — жестко сказал я.
— Директор занят, — даже не глядя на меня, ответила секретарша.
— А когда он освободится?
— Приходите в конце недели.
— Нет, я зайду сейчас.
Секретарша подняла на меня глаза.
— Вы кто такой? — сразу обрушилась она на меня, очевидно, весьма низко оценив мою внешность. — Вы чего здесь хулиганите? Как бы не пожалели…
Я хотел рассмеяться презрительно, но рассмеялся злобно и рывком открыл обитую кожей дверь, шагнул в табачный дым. Была знакомая атмосфера планерки, в которой не раз унижали меня прежде, в бытность мою прорабом стройуправления. У стола директора сидели те, кто посолидней, у стен на стульях те, кто помельче. Директор чем-то напоминал Брацлавского, но с некоторым налетом интеллигентности и утонченности. Я сразу определил, что это человек с крутым административным нравом, и потому, шагнув прямо к нему, не дав опомниться, с удовольствием перебил его на полуслове и положил перед ним бумагу. Он оторопел.
— Что такое? — не понял он, возможно впервые представ перед подчиненными растерянным от неслыханной наглости.
— Деньги мне выплатите, — сказал я.
Тут директор пришел в себя.
— Микаэла Андриановна, — крикнул он бледной, стоявшей на пороге кабинета секретарше, — почему врываются, зачем вы там посажены, зарплату получать…
— Подпишите, — сказал я, ударив пальцем по казенной, выданной мне Верой Петровной бумаге трибунала для получения денег.
— Нам неизвестен такой закон, — сказал директор, — пусть они выплачивают из своих фондов. — Он протянул бумагу мужчине, сидевшему от него справа, очевидно, какому-нибудь местному Юницкому.