Чтение онлайн

— Не знаю, какая муха укусила Рауля,— говорил он, садясь.— Что значат все его странности и его траги­ческий вид. Это для меня тайна. Отчаяние его естествен­но, он так любил свою мать, но, тем не менее, покидать из-за этого свой дом, жену, ребенка... Это преувеличе­ние. И что это за таинственное совещание, на которое он нас всех созвал? Ничего не понимаю.

— Сейчас все узнаем,— ответил Рудольф, прислуши­ваясь,— вот подъехала его карета.

Минуту спустя вошел бледный Рауль.

— Успокойся, друг мой,— сказал старый граф, дру­жески пожимая ему руку.— Мы бессильны перед зако­ном природы. Но скажи, зачем ты нас собрал?

Князь оперся о стол и с минуту молчал.

— Я собрал вас,— начал он, наконец,— чтобы вы были судьями оскорбления, нанесенного мне Валерией. Я ставлю ее перед семейным судом, так как клятва, дан­ная мною покойной матери, не позволяет мне публично от­вергнуть преступную жену, которая дерзнула прикрыть моим честным именем ребенка, прижитого с евреем.

Глухое восклицание вырвалось из груди Валерии. Рудольф побледнел и отшатнулся, а старый граф вско­чил с места.

— Это клевета! Где доказательства такого неверо­ятного обвинения?

— Взгляните на вашу дочь. Разве виновность не написана на ее лице? — сказал Рауль, дерзко смеясь и рукой указывая на бледное, как смерть, лицо Валерии, которая, чтобы не упасть, ухватилась за спинку крес­ла.— Впрочем, я имею доказательства более существен­ные. От меня скрыли многие обстоятельства, предшест­вовавшие моему супружеству, но вам, отец, я не став­лю это в упрек. Я вас понимаю и нахожу естественным, что такой кровный аристократ, как вы, предпочел иметь зятя дворянина, а не еврея. Но для Валерии нет из­винений, она обманула меня, выходя за меня замуж. До ее отъезда в Италию я откровенно спросил ее, не жалеет ли она своего прежнего жениха. Она сказала мне «нет»! И несмотря на это, не постыдилась, едва вытащенная из пруда, вырвавшись только что из объя­тий своего любовника, протянуть мне свою руку, при­нести ложную клятву перед алтарем и выдать ребенка банкира за моего сына.

— Рауль! — воскликнула Валерия вне себя.— Кля­нусь тебе спасением души моей, что я невиновна, что я никогда не принадлежала банкиру.

В этом крике прозвучала такая правда, что князь на минуту поколебался.

— Невиновна! — насмешливо сказал он.— Ты, кото­рая, позабыв чувство стыда и собственного достоинства, в подвенечном платье бегала в дом молодого человека, кото­рый был тебе уже чужим? Невиновна ты, которая через год после свадьбы носила медальон, где с одной стороны был портрет мужа, а с другой волосы и портрет любовника?

Он вынул из кармана злополучный медальон, от­крыл его и, положив возле портрета маленького Амедея, сказал:

— Судите сами об этом. Сличите эти два портрета, и у вас не останется никакого сомнения насчет происхож­дения маленького князя Орохая.

Старый граф побагровел, глаза его налились кровью, он бросился на дочь и так схватил ее за руку, что она упала на колени.

— Признайся в своей вине, негодная, опозорившая наше имя! — крикнул он, продолжая с ожесточением ее дергать.

— Не троньте ее! — сказал Рауль, бросаясь к жене, и оттолкнул руку графа, помогая Валерии встать. — Я один бы имел право мстить, но отказался от этого права. Моя дорогая мать, умирая, просила меня поща­дить жену и ребенка. Из уважения к этой предсмерт­ной просьбе, а также для ограждения чести моего и вашего имени я буду молчать, не разойдусь с Вале­рией. Но я не могу жить с ней, между нами разверзлась пропасть; мир и доверие убиты навсегда. Сегодня я был у командира и подал в отставку. Через неделю, думаю, мне можно будет уехать под предлогом путе­шествия, ребенок же останется при матери, и...

Валерия, бледная, чуть живая, безмолвно слушала его; но при последних словах она схватила руку князя и голосом, проникнутым глубоким чувством правоты, проговорила:

— Ах, Рауль, если бы ты знал, как несправедлив ко мне. Вся моя вина в том, что я носила этот медаль­он, но я полагала, что Мейер умер, когда дала в Неа­поле вставить его портрет в медальон, который ты мне подарил, а потом не знала как его вынуть. Давно уже сердце мое не принадлежит ему и воспоминание о нем для меня — тяжелый сон. Сходство ребенка с ним не­понятная злая случайность, так как я всегда была верна тебе. И если есть правда у Бога, то невиновность моя бу­дет доказана, и тогда ты поймешь, что совершил пре­ступление, не признав ребенка за своего сына. Клянусь тебе еще... — Она не договорила, порывисто прижала к сердцу руку, голова ее запрокинулась. Она упала бы на пол, если бы Рауль не подхватил ее.

С помощью Антуанетты Рудольф отнес сестру в ее комнату, а Рауль подошел к расстроенному графу, кото­рый бессильно опустился в кресло.

— Успокойтесь, отец,— сказал ему князь,— я сделаю все, чтобы наш разрыв не подвергся огласке. Валерия ос­танется здесь полновластной госпожой, она будет поль­зоваться всеми доходами, какими пользовалась до сих пор. Моему нотариусу, равно как и моим управляющим будет дано распоряжение доставлять ей необходимые суммы для поддержания дома, а я отправлюсь путе­шествовать, чтобы рассеять мою скорбь, и злым язы­кам не будет никакой пищи для сплетен.

— Ах, я бы желал лучше видеть ее мертвой,— про­шептал граф, пожимая руку зятя, и слезы отчаяния и угрызения совести скатились по его щеке.

Валерия не приходила в себя, у нее открылась го­рячка, и доктора нашли болезнь весьма опасной. В те­чение недели жизнь ее была на волоске, но молодость взяла свое. Верный своему намерению избегать всего, что только может дать повод к сплетням, князь остался в городе, и только через две недели, когда доктора призна­ли Валерию выздоравливающей, он решился уехать;

Трудно описать его чувства в течение этого времени. Слова его жены и тон ее голоса трогали его; воспомина­ние о душевной муке, отразившейся на прелестном лице Валерии, преследовали его, будя в нем прежнюю страст­ную любовь, но при мысли о подавляющих доказа­тельствах ее виновности в сердце его снова поднималась буря и кипела решимость расстаться с ней навсегда, Тем не менее, накануне отъезда им овладело непобедимое же­лание взглянуть последний раз на больную. Уехать, да­же не взглянув на нее, показалось ему невозможным.