Чтение онлайн

Но тут Канатный плясун затих и выронил зеркало из рук.

–  К чёрту,-пробормотал он уже другим голосом, быстро, стянул с себя трико, накинул поношенный черный костюм, нахлобучил на блестящие кудри, потертую кепку и вышел.

Только теперь Небодар проявил признаки жизни. Слабо повизгивая, он лапами отворил, двери в уборную, вполз в нее животом, волоча за собой хвост, словно перебитый палкой по всем хрящикам, и стал обнюхивать и вылизывать все места, куда ступала нога канатного Плясуна. При этом он ныл, выл и повизгивал надрывающим душу голосом, подействовав даже на железные нервы техника Сорроу.

–  Странно, - пробормотал этот последний, вынимая трубочку и наконец-то позволяя себе хорошую потяжку табачного дыма, - уж не влюблен ли Небодар в это бесовское отродье?.. Немного еще, братцы мои, и я… гм…м… я сам… того… хоть надо сознаться, он столько же заслуживает любви, сколько гиена, ехидна или другая какая-нибудь брамапутра!

Надо сказать правду: никто более самих англичан не способствовал популярности культа майора. Газеты в пылу возмущения перепечатывали решительно все воззвания о нечестивом вероотступнике, снабжая их пространными комментариями. Филологи сочинили новое слово - «кавендишизм». Bi театрах, ставили пьесы: «Кавендиш, пророк Магомета», «Кавендиш, отец угнетенных», «Смерть Кавендиша» и тому подобное, разумеется, немедленно же по прошествии двух трех недель яростно снимаемое с репертуара английской цензурой. Дошло до того, что даже сами туземцы стали читать колониальные газеты и, по словам шутников, заинтересовались вопросом о Кавендише.

Именно в эти дни, в ясное, глубокое, солнечное утро, когда под карнизами плоскокрыших домов ходят голуби, а над карнизами дышат розы, пастор Арениус вышел на крышу своего домика в городе Джерубулу. Он был бел, как стены его жилища. Плечи миссионера от старости уходили вниз, коленки подгибались, а веселые голубые глаза смотрели подслеповато. Усевшись в тростниковую качалку, - он развернул месопотамскую английскую газету и несколько раз кивнул головой с видом! крайнего удовольствия.

–  Далее писаки стали упоминать имя божие, - пробормотал он с чувством.
– Истинно, истинно размягчаются сердца века сего. Ведь как пописывают-то! «Владыко живота нашего и добра вашего, и скота нашего, умученный злодеями, к разбойникам сопричтен, бич всех иноверных, святой, всемогущий, памяти твоей поклоняемся, мн…»

Тут пастор Арениус вскрикнул и выронил газету. В.место святого духа, Иисуса Христа или но меньшей мере матери божьей, перед глазами его стояло: «майор Кавендиш».

Благочестивые строки были точным переводом туземной молитвы, обращенной к английскому майору!

Старческое лицо Арениуса налилось кровью. Глаза наполнились слезами. Он прямо-таки горел от стыда. В его епархии, среди его мирных овец, в маленьком беленьком душном от роз Джерубулу зародилась самая странная ересь, какую только мог выдумать человеческий мозг.

–  Я искореню это!
– воскликнул пастор, поднимаясь на свои старые ноги и изо всех сил ковыляя к дверям.
– Искореню это, хотя бы…

Но тут он уткнулся головой в чью-то душистую чесучовую грудь, пахнувшую турецким табаком, и пара железных рук подхватила его под локти.

Что это вы собираетесь искоренить, отец Арениус?
– Произнес голос, подействовавший на него, как электрическая искра.

Пастор Арениус отшатнулся, вытаращил глаза и поднял - руки, словно перед привидением.

–  Вы… вы… - пробормотал он в ужасе, - что же все это значит?

–  Я сам, дорогой коллега, собственными ногами и руками, - саркастически произнес пастор Мартин Андрью, входя на беленькую крышу и преспокойно опускаясь в качалку.
– Надеюсь, вы не откажете мне в ночлеге, ужине, чашке шербету и распорядитесь, чтоб ваши слуги привели из караван-сарая мой маленький экипаж.

Видя, что Арениус не отвечает и сидит в кресле ни жив, ни мертв, Мартин Андрью поднял на свет свои сухие пальцы и поглядел, как они розовеют…

–  Тем более, что со мной едет гм… Дама. Ее надо тщательно прятать от любопытных, - докончил он сухим голосом.

Вытащив из-за пазухи драгоценный пакет, запечатанный собственной печатью с кольца Кентерберийского епископа, пастор Андрью весьма непочтительно швырнул его прямо в лицо почтенного старца.

Арениус вздохнул и дрожащей рукой распечатал пакет. Но не успел он прочесть первых строк, как смертельная бледность разлилась но его лицу и бумага полетела на пол.

–  Никогда!
– проговорил он с достоинством, поднимаясь и глядя на Мартина Андрью грозными глазами.
– Никогда, пока я служу господу моему Иисусу Христу и его Святому евангелию! Передайте это веем королям и епископам мира сего!

О этими словами он выпрямился и твердо пошел к выходу, Me обернувшись больше ни на пастора Андрью, ни на епископское послание.

Его коллега пожал плечами, процедил сквозь зубы крепкое английское ругательство и в свою очередь выбежал: из домика.

Узенькие улички городка Джерубулу были, по видимому, отлично знакомы пастору Андрью. Он шел походкой восточного человека, слегка приподняв правое плечо над левым и размахивая кистью руки в такт шагам, покуда не очутился на площади перед караван-сараем.

Грязное, немощеное пространство густо усеяно навозом, жижей, растоптанными фруктами, сеном, кизяком, мусором. Вокруг железных треножников персы на корточках жарят требуху. А над всем: этим, возносясь Стройными полуарками и сводами в яркое синее небо, стоит изумительной красоты здание в строгом персидском стиле - караван-сарай. Туда-то и направился пастор Мартин Андрью, брезгливо шарахаясь от полуголых нищих, опрокидывая скученные треножники и наступая на крохотных черномазых детей.

Саиб, мы здесь!
– шепнул слуга, вынырнув из первой же подворотни.
– Прикажи двигаться дальше. Я видел толстую жирную собаку с ремешком на животе и без волос на голове. Пусть уменьшится моя тень, саиб, если это не кеоса. Нехороший глаз у кеосы. Не уберечь нам ханум!

Пастор сердито отмахнулся и вошел в караван-сарай. В полутемной нише, возле запертых кожевенных лавок, приютилась его экспедиция - с десяток турок и курдов весьма зловещего вида. Двое из них стояли возле крытого темного паланкина.

Мартин Андрью шепнул им что-то по турецки, распахнул дверцу паланкина и прыгнул внутрь.

На подушках, расшитых золотом, лежит дитя. То же спокойное равнодушие идола на гладком лбу, над сросшимися бровями и миндалевидными глазами, удлиненными сурьмою к переносице и бровям. Руки и ноги ее крепко спеленуты, как у младенцев кочевого племени.