Месма
Шрифт:
– Сегодня… - мальчик запнулся.
– Ты с ней познакомился только сегодня? – удивился Гущин. – Где и как?
– На улице… - мальчик стыдливо опустил глаза. – Мамка у меня заболела… на работу ходить не может…Дома больная лежит, а у меня еще две сестренки младшие! Голодные, есть просят… папку на фронте немцы убили! Мы в Боровцах живем – деревня такая тут неподалеку! Ну, я в город и пришел – думал, чего поесть найти, мамке и сестренкам принести! Стал на улицах просить – может, хлеба кто подаст. А на улице тетя Августа ко мне подошла, со мной поговорила… К себе позвала – обещала пирожков дать. Ну, я с ней и пошел…
– Пирожков, значит, обещала дать? – Гущин поднял свои пронизывающие глаза на женщину.
– Что же вы прицепились-то к ребенку? – негодующе воскликнула Августа. – Правду он вам говорит, все как на духу! Шла я по улице, смотрю – мальчик есть у прохожих просит! Все отворачиваются, отмахиваются, а иные и огрызаются, что твои собаки! Жалко мне его стало; подошла к нему, поговорила, к себе позвала. Помыла его, причесала, покормить хотела, а потом – гляжу, мальчик-то уж больно симпатичный! А у нас наверху фотоателье вот есть, да мастер знакомый, Прохор Михайлович, вот и решила я его сфотографировать! Потому и пришли… а тут вы! Налетели на ребенка коршуном, перепугали его до полусмерти… Чего вы от него хотите?
Гущин пристально и очень внимательно поглядел на женщину. Говорила она весьма складно да ладно, и все вроде бы правильно выходило. Да и глаза у нее были прямо волшебные – будто втягивали его в себя, завораживали… глядеть бы в них да не наглядеться! А сама-то - красавица каких поискать… В такой-то захолустной дыре, да такая дивная женщина! Эх, кабы не война!..Да не невеста… Впрочем, у нее, небось, тоже муж на фронте… Да неужто она с этим старым хмырем-фотографом путается?
И Гущин ощутил в глубине души даже нечто вроде зависти к этому пожилому фотомастеру! Зависть от того, что живет вот этот невзрачный фотограф под одной крышей с такой невероятной красавицей, даже пусть и просто по-соседски живет, однако – может видеть ее каждый день, голос ее чарующий слышать, да в эти глаза волшебные смотреть… Гущин невольно отвел взгляд от этих глаз, словно затягивающих его в глубокий черный омут. Усилием воли он прогнал от себя все эти неправедные и несвоевременные мысли. Не до того сейчас. Война...
– А ты на меня не напирай, краса ненаглядная, - сказал Гущин со зловещей усмешкой. – С тобой тоже разберемся, когда черед придет! Пока я вот с парнишкой разговариваю, не с тобой…
Лейтенант пребывал в настороженном ожидании: как будто все выглядело довольно логично и благопристойно; однако смутные сомнения не покидали его.
Что-то здесь было не так… От его опытного взора не ускользнуло то, что женщина и фотограф обменялись мимолетными понимающими взглядами во время его беседы с Михой. Всего на секунду… на долю секунды! Но он сразу этот мгновенный обмен взглядами заметил. Не зря ведь его, боевого офицера, всегда неустанно учили бдительности! И – ему стало ясно: эти двое не просто соседи. Между ними – сговор. И похоже на то, что Михе в их сговоре отведена едва ли не основная роль, и сам он, конечно, об этом не подозревает…
Он снова обратился к мальчику:
– А теперь внимание, боец… Одежда на тебе чья?
– Тетя Августа дала… после мытья, - отвечал Миха.
– Она тебе нравится, лучше, чем твоя была?
– Лучше…
– Вот и хорошо! Теперь слушай мою команду: вон видишь – дверь на улицу? Ноги в руки и – тикать отсюда! Быстро, понял? Бегом – к мамке, да сестренкам, и нигде не задерживаться! Мамка твоя места себе не находит, что сыночка нет, а он, вишь, по чужим людям шляется! Быстро – чтоб я тебя тут больше не видел!
Глаза Михи широко округлились от изумления, он готов был заплакать.
Мальчишка поднял на Гущина умоляющий взгляд.
– Ну как же так, дяденька офицер? – спросил он плаксиво. – Тетя Августа пирожков обещала дать… Что ж я мамке больной да сестренкам-то принесу?
Лейтенант сурово посмотрел на мальчика сверху вниз и хмуро заметил:
– Нет для тебя пирожков здесь, сынок! Обманули тебя, Миха…
– Как обманули? Почему обманули?..
– А вот так! А потому – к мамке бегом! Не выздоровеет твоя мамка, коли с тобой что случится. Беги, боец, птицей лети! Домой, только домой… ночь на дворе, и так лишь за полночь успеешь. И никогда больше добрых теть и дядь не слушай, понял? Среди них могут оказаться слишком уж добрые…
Что-то в голосе офицера показалось Михе очень серьезным – таким, к чему не прислушаться было никак нельзя. Да ведь – офицер все-таки, он знает, что говорит. Миха вытер выступившие было слезы и послушно направился к двери.
– Сопли не распускать, боец! – крикнул вслед ему Гущин. – Ты ведь мужик, солдат будущий… Быстро пошел! Одна нога здесь, другая дома! Понял?
– Понял, дяденька офицер! – как мог бодрее отвечал Миха и скрылся за дверью.
В комнате повисла напряженная, глухая тишина.
Прохор Михайлович первым нарушил тягостное молчание.
– Вы с ума сошли, лейтенант? – сказал он с затаенной угрозой в голосе. – Вы спятили? Кто вам дал право распоряжаться и командовать здесь? Командовать на фронте будете, в своем подразделении, а здесь…
– Тихо, - беззлобно перебил его Гущин. – А вот теперь я и с вами разберусь, голубки сизокрылые! Сейчас вы мне все расскажете и покажете – и что это у вас за пирожки здесь пекутся, когда люди в городе лебеду да очистки картофельные жрут; и откуда одежонка берется, которую вы на мальцов надеваете, прежде чем их сфотографировать… якобы! Все как на исповеди расскажете! Ну, так кто начинать будет?
– Нам нечего вам рассказать кроме того, что вы уже узнали, - сухо ответил Прохор Михайлович. – Вы уже выгнали мальчишку на улицу в ночь… Что с ним там случится – это останется на вашей совести, а теперь потрудитесь покинуть наш дом! Вы и так уже наломали дров изрядно!