Месма
Шрифт:
– Меня? – старичок опешил. – Это было бы крайне занимательно, молодой человек, только мне, к сожалению, позировать вам недосуг. Мне вот работать надо – клиентов много! Так что извините, но придется мне вам отказать…
– А вам не надо позировать, - невозмутимо заметил Прохор Михайлович. – Пожалуйста, занимайтесь своим делом, а про меня просто забудьте. А я сяду вон там в уголке и сделаю с вас несколько набросков. Бумага, карандаши у вас найдутся?
– Найдутся, конечно, - сказал Иван Яковлевич. – Ну что же, попробуйте! Только ради Бога, не делайте с меня шаржей! Я их терпеть не могу…
– Понял, - сухо ответил Прохор и, взяв карандаши и несколько листов бумаги, отправился занимать местечко в углу помещения.
Через три часа Прохор Михайлович подошел к фотомастеру и протянул ему изрисованные листки. Иван Яковлевич придирчиво посмотрел на представленные наброски, задумчиво поскреб седую бородку, после чего изрек:
– Сносные рисунки, весьма сносные… Не берусь судить о вашем мастерстве рисовальщика, голубчик, но вот глаз у вас действительно хороший! Я бы даже сказал – цепкий глаз! А для фотографа это очень важно. Ну, а с технической стороной, я думаю, вы совладаете… Так что – как вас, простите?
– Прохор… Прохор Михайлович.
– Оставайтесь, Прохор Михайлович! Попробуем работать с вами вместе…
И бывший царский офицер остался работать помощником хозяина фотомастерской, в скором времени приобретшей вполне советское название – фотоателье. Такое определение жутко бесило Ивана Яковлевича, и он упорно отказывался менять вывеску. Однако приходившие инспекторы предупредили: не смените вывеску, уважаемый фотограф, вообще прикроем ваше заведение! И не по глядим на ваш почтенный возраст – пригласим на станцию уголь с вагонов выгружать! Так что думайте, пока вы еще при деле.
Упрямому старику пришлось подчиниться. Однако ненавистное слово «фотоателье» он все равно не употребил ни разу, упорно именуя свое заведение мастерской, а себя фотомастером. Само определение «мастер» имело для него глубокий, пожалуй, даже – сакральный смысл.
А мастером старик был и вправду отменным. От клиентов не было отбоя. Это было самое известное фотоателье в городе: сюда шли все, люди всех сословий и любого достатка, как взрослые, так и дети… Иван Яковлевич делал фотографии любого предназначения – и на документы, и семейные, и памятные( как он их называл – лирические), и прочие, но всех их объединяло одно – они были всегда превосходного качества и высокого мастерства. Прохор Михайлович наблюдал, как Иван Яковлевич обращается с людьми, как он их рассаживает, что им говорит – это была целая методика, если не наука! В свою очередь Иван Яковлевич щедро передавал своему пытливому и старательному помощнику свой богатейший опыт и знания в области фотодела. И скоро уже Прохор Михайлович мог и подменять старика, если это бывало необходимо.
Одно огорчало Прохора: фотомастер был весьма невоздержан на язык, и нередко высказывался очень резко по всякого рода неудобным вопросам. Свое резко отрицательное отношение к советской власти он никогда не скрывал, и порой делал едкие замечания и выпады в отношении властей в присутствии клиентов, ожидающих своей очереди. Прохор Михайлович, которого жизнь давно научила держать язык за зубами, приходил в ужас от такой беспечности. Он делал своему учителю замечания, убеждал, предупреждал… Но Иван Яковлевич как будто и не слышал его. Терпеливо внимая наставлениям своего помощника, Семенов благодарил его за заботу, а затем изрекал нечто вроде этого:
– Я вас понял, коллега… а теперь пойдемте в нашу каморку! Пора печатать карточки…
Порой Прохору казалось, что старик сознательно нарывается на неприятности. Только не мог понять – зачем? Вместе с тем Иван Яковлевич так поспешно обучал его фотографическому искусству, как будто предчувствовал, что скоро его не будет рядом со своим учеником. А иногда в его речи проскакивали весьма примечательные обороты:
«Вот когда вы станете работать самостоятельно, голубчик, вам надо будет помнить, что…» или « Ну что же вы наделали? Соображать надо, батенька! Работать не только руками, но и головой иногда! А вот когда меня уберут от вас, кто вам станет подсказывать?»
Прохору Михайловичу от подобных разговоров становилось не по себе.
Как-то раз в мастерской перед годовщиной революции собралась немалая очередь, и оба фотографа крутились, как могли. Среди присутствующих вдруг зашел разговор о недавнем голоде на Украине и в Казахстане, прокатившимся по этим республикам смертоносной волной, и о том, насколько меры, принимаемые партийным руководством этих республик для спасения населения, оказались эффективны.
– Да что вы говорите! – горячился пожилой человек интеллигентного вида, обращаясь к своим случайным собеседникам. – Вы здесь в те годы сидели, ели-пили, а вот я сам в Казахстане жил в начале тридцатых… сам видел: люди как мухи мерли! Ведь последнее забирали подчистую, понимаете, последнее! Ничего не оставляли людям! казахи бедные толпами валили через китайскую границу! Так их догоняли верхом – представляете? Как волков, догоняли и расстреливали!
– Ну и правильно делали! – отозвался мрачный детина, видимо, из рабочих. – Нечего за границу драпать – вот с ними и поступали, как с предателями!
– Так ведь казахи люди кочевые – они от своего скота кормятся! А у них все отобрали – лошадей, баранов, овец… Они от голодной смерти спасались! Вам тут легко судить – вы там не были.
– Ну не был! А у меня родители на Украине живут, так там даже людоедство процветало… вы об этом слышали? Не лучше, чем в Казахстане было! Однако за границу никто не удирал! Все вытерпели…
– Не удирали, потому что сил не осталось… Когда люди с голоду мрут, им не до заграницы.
Прохор Михайлович слушал весь этот спор крайне настороженно. Будучи весь в делах, он и не заметил, а кто, собственно, начал этот провокационный разговор. Возможно, отнюдь не случайно.
– Уважаемые товарищи, - заметил он спорщикам вежливо, но при этом строго. – Не могли бы вы сменить тему? Видите ли, у нас тут фотомастерская, а не площадь для митингов.
– А мы не митингуем, мы просто высказываемся, - возразил рабочий, исподлобья глядя на Прохора. – У нас, между прочим, свобода слова и собраний…
– Вот и собирайтесь свободно на улице или в зале заседаний! – жестко парировал Прохор Михайлович. – Высказывайтесь там сколько угодно, хоть до хрипоты! А здесь вы нам мешаете! Это вам, надеюсь, понятно?
В глубине души Прохор Михайлович оставался офицером, а потому при случае мог и командный голос применить. Спорщики сразу стихли, как по команде. Так бы, глядишь, все и закончилось, но здесь встрял Иван Яковлевич – не иначе, как сам черт дернул его за язык.