Мещанка
Шрифт:
— Гостей встречай, Надя, — входя, проговорила Лидия Григорьевна. — Да что у вас тут произошло? Раскраснелись оба.
— Они уже помирились. Верно ведь? — спросила Надя Воловикова.
— Помирились, и мирней нас никого не может быть. Мы уже друзья… — в сердцах ответил Воловиков.
— Молчу, молчу… — повторил Павел Васильевич.
Вошли три девушки. Подкрашенные, подвитые, в узких юбках. Они шумно, наперебой поздоровались и, так же оживленно поздравив именинницу, вручили Наде по подарку.
Только теперь Павел Васильевич вспомнил про свой подарок. Вернее, он помнил о нем все время, пока шел сюда, думал, как лучше вручить его, но вышло как-то нескладно. Упустил момент. Сейчас он встал и уже шагнул к Наде, но пришли новые гости: несколько парней в клетчатых на выпуск рубашках без пояса и с широкой прорезью на боках — крик последней моды, несколько немолодых интеллигентных пар, один даже с артистической бабочкой, несколько человек, одетых скромно и со вкусом. Наконец настало время, когда некого уже было ждать, и Павел Васильевич подошел к Наде.
— А это от меня, — смущенно проговорил он, отдавая свой подарок — маленькую изящную коробочку.
Он стоял перед ней и не видел, что все обернулись к ним. Надя открыла коробочку и порозовела от удовольствия. Вынула маленькие дорогие дамские часики, и Павел Васильевич услышал шум удивленных и восхищенных голосов. «Зачем она делает это? — обиделся Павел Васильевич. — Я же никого не хотел удивить, я хотел ей сделать приятное. К чему это показывание? Неужели ей надо сказать всем, что я могу делать дорогие подарки?»
— Что вы какой? — проговорила Надя. — Спасибо же. Да помоги мне надеть их. Застегни, пожалуйста. — Она протянула ему руку, и Павел Васильевич надел ей часы.
«Да она просто рада моему подарку больше, чем другим, и хочет, чтобы все радовались вместе с ней. А я… Нет, я, видно, и в самом деле не на ту ногу встал сегодня!»
Между тем обстановка в комнате установилась вежливо-предупредительная. «Пожалуйста», «Прошу вас», «Ничего, ничего, не беспокойтесь», «Очень приятно», «Благодарю» — слышалось там и тут. Все казались очень приветливыми и дружными. Никого нельзя было упрекнуть в бестактности или отсутствии хороших манер. Павлу Васильевичу было даже как-то неловко, он стеснялся своей «неотесанности» и старался держаться в сторонке.
Наконец хозяйка пригласила всех к столу. Она сама рассаживала гостей, но несколько человек вежливо попросили сесть по своему желанию. Дошла очередь и до Павла Васильевича.
— А вас прошу вот сюда. Поближе к имениннице. Не возражаете?
— Нет, почему же. Наоборот. И потом в народе говорят: гость — как солдат: где посадят, там и сиди, а хозяин — как чирей: где придется, там и сядет, — пошутил Павел Васильевич и осекся. Это было снова не то — грубо.
Он увидел, что все переглянулись, многие не стали скрывать усмешки, и замолчал совсем.
Пошли тосты.
И с каждым новым тостом за столом становилось шумней, оживленней. Гости чувствовали себя все свободней и свободней, и уже реже и реже звучали слова «пожалуйста», «не беспокойтесь». Все стало проще. Каждый становился самим собой.
Павел Васильевич пил и ел мало. Он вообще выпивал только для веселья, для компании, как говорится. Тут же он чувствовал себя стесненно и выпивал глоток только по настоянию Нади.
В конце стола немолодая дама что-то искала на столе. Вытягивая шею, она поворачивала голову туда и сюда, держа ложку в согнутой руке.
— Что вам, Мария Ивановна? — спросила Надя.
— Соус. Я думала, его отдельно подали…
Лидия Григорьевна вспыхнула, ее задело это.
— Простите, но к чему соус?
— А к печеночке…
Надя покраснела до слез, Лидия Григорьевна сжала губы, а гостья повернулась к соседкам с хитренькой улыбкой. Она искала изъяна в подготовке стола, нашла его и была довольна. Павел Васильевич видел, что печенки на ее тарелке нет.
— А вы какой соус любите? — спросил он.
— С перчиком, остренький, — ответила та, живо обернувшись к нему.
— По характеру своего языка, так сказать, — заметил он. — Ну, ну…
Теперь вспыхнула гостья и живо уткнулась в свою тарелку.
— Что вы ничего не едите? — уже который раз спрашивал Павла Васильевича сосед. — Еще академик Павлов учил, что к еде надо относиться с уважением, с почтением, с благоговением. А вы не едите…
Он трогал Павла Васильевича за плечо, подвигал ему тарелки, а сам между тем ел и ел.
— Простите, но я сыт, — отвечал Павел Васильевич.
— Ах, сыты. Сыты. А я, по-вашему, голоден? Вы ошибаетесь. Я ем для уважения хозяек. Только. А вы их не уважаете. А зря. Зря. Не уважать Надю? Это невозможно.
— Я ее уважаю.
— Ах, уважаете? Ну, уважайте, уважайте. — И он снова брался за еду.
— Нет, я не согласен! — горячился молодой человек напротив. — Рукав реглан — это не то, не то! Он делает человека вислоплечим.
А рядом с ним пожилой, угрюмый гость украдкой налил себе столку и хотел выпить, но жена остановила, положив ему на руку свою руку и выразительно посмотрев на него.
— Трам-та-ши-тум. Прам-ши-ши-там. У-у-у-па, пам, парарам, — жестикулируя, кричал другой гость. — Чего тут вы нашли плохого? Весело, по крайней мере. И ново. Огонь! Страсть!
Павлу Васильевичу не к кому было пристать, некому сказать слово. С Надей же говорить было просто неудобно: на них и так посматривали с понимающими улыбочками.
— А что это Павел Васильевич, товарищ директор молчит? Не хочет разделить с нами компанию? — вдруг раздался громкий голос Воловикова. Пиджак на нем расстегнулся, и руки его плохо слушались. Все обернулись к нему и стихли. — Что ему — общество не нравится, что ли? А? Или гордость заела говорить с нами? Мы люди маленькие, конечно, но люди! И просим внимания, раз пришли к нам. Вот и всё. — Махнул рукой и сбил на пол тарелку. — Простите, простите, я подниму… — Он наклонился и поднял тарелку. Она не разбилась почему-то.