Чтение онлайн

Когда, несколько дней спустя, я оказался на пути его величества, король, давая мне поцеловать руку, незаметно передал мне бумажку, с помощью которой я расплатился с долгами — это и были двести дукатов...

С этого дня не было ни единого утра, чтобы я не присутствовал при утреннем туалете короля — в минуты, когда его причёсывали. Мы болтали о чём угодно, кажется, только не об Ариосто; король хорошо понимал итальянский язык, но не мог на нём говорить. И каждый раз, как я вспоминаю поистине достойные уважения качества, коими обладал этот великолепный государь, я не могу понять, каким образом мог он совершить столь грандиозные промахи — суметь пережить свою родину не было наименьшим из них.

Разумеется, не все мои знакомства в Варшаве быль столь возвышенны. Среди прочих мне нанесла визит Бинетти, возвращавшаяся из Лондона вместе со своим мужем, танцовщиком Пиком. Она долгое время выступала в Вене и собиралась в Санкт-Петербург. Король сказал мне, что намерен ангажировать её на восемь дней и заплатить ей тысячу дукатов.

Ни минуты не медля отправился я сообщить эту новость даме, не смевшей верить моим словам; прибытие князя Понятовского, уполномоченного официально передать Бинетти желание короля, рассеяло её сомнения. Пик в три дня отрепетировал балет, Томатис взял на себя заботы о декорациях, костюмах и об оркестре. И новые исполнители так понравились публике, что их ангажировали на год, предоставив полную творческую свободу.

Всё это пришлось очень не по душе другой балерине — Катаи: Бинетти не только затмила её, но и отобрала у неё любовника. Бинетти уже вскоре обзавелась современно обставленным домом, её окружала толпа воздыхателей, среди которых были граф Мощинский и обер-камергер короны господин Браницкий, личный друг короля.

Партер разделился на сторонников Катаи и поклонников Бинетти. Понятно, я отдавал предпочтение этой последней, но не мог проявлять его открыто без того, чтобы не вызвать неприязнь покровительствовавших Катай Чарторыйских; один из их семьи, князь Любомирский, был любовником этой дивы, и я был бы круглым идиотом, если бы принёс в жертву дружбе с танцовщицей столь высокое покровительство.

Бинетти осыпала меня горькими упрёками и даже взяла с меня слово не появляться больше в театре. Обер-камергер короны Казимир Браницкий, слывший её любовником, был полковником улан; ему едва исполнилось тридцать два года, он служил одно время во Франции, и не так давно возвратился из Берлина, где представлял Польшу при дворе Фридриха Великого.

Поссорившись с Томатисом, — будучи директором театра, тот вредил ей в глазах монарха и вообще не упускал случая поставить её на место, — Бинетти потребовала, чтобы любовник отомстил за неё. По всей вероятности, Браницкий обещал ей всё о чём она просила, причём, как увидит читатель, молодой поляк взялся за выполнение своего обещания способом, по меньшей мере странным.

20 февраля [73] Браницкий приехал в оперу. Шёл второй балет. Браницкий поднялся в ложу Катай. Томатис находился там же. И он, и балерина, увидев Браницкого, решили, что тот, очевидно, порвал с Бинетти.

Браницкий, казалось, торопился и, как только балет закончился, предложил даме руку. Томатис последовал за ними. Я как раз находился в вестибюле, когда камергер, усевшись в экипаж Томатиса вслед за Катаи, предложил директору следовать за ними в другом экипаже. Тот имел неосторожность ответить, что он ездит только в своём. Тогда Браницкий приказал кучеру трогать — но Томатис запретил ему это.

Вынужденный выйти из экипажа, камергер приказал сопровождавшему его гайдуку дать директору пощёчину. Сказано — сделано. Бедняга Томатис так ошалел, что ему не пришло в голову обнажить шпагу и пронзить негодяя-слугу. Проглотив пощёчину, он уселся в свой экипаж.

Я возвратился домой почти в таком же отчаянии, что и Томатис, ибо предвидел печальные последствия этой малопривлекательной истории.

Случившееся наделало много шума, и Томатис не осмеливался нигде показываться. Он обратился к королю, требуя удовлетворения за нанесённое ему оскорбление, но монарх затруднился исполнить его просьбу, ибо, по словам Браницкого, пощёчина была всего лишь ответом на брань в его адрес.

Способ отомстить, разумеется, нашёлся бы, сказал мне Томатис, если бы он не боялся таких значительных потерь: вложенные им в театр авансом сорок тысяч цехинов, конечно же, пропали бы, будь он вынужден покинуть королевство...

Бинетти была в восторге. При встрече она попыталась заверить меня, что сочувствует бедному Томатису, которого она называла своим другом — но радость балерины была слишком бурной, чтобы её удалось скрыть. Лживость Бинетти отвратила меня от неё, и я подозреваю, что она стала относиться ко мне примерно так же, как к директору театра. Что касается меня, то потеря сорока тысяч цехинов мне не грозила, и в душе моё решение было принято — я был не из тех, кто мог испугаться её любовника. К тому же я никогда его вблизи не видел и не встречался с ним даже у короля.

Следует отметить, что Браницкий был ненавидим всей нацией из-за своей безусловной, как считалось, преданности России. Один король сохранял по отношению к нему остатки дружбы, хотя известную роль там играли и политические мотивы.

Я был уверен в том, что моё поведение не могло дать повода для какой бы то ни было клеветы: никаких интрижек, никакой карточной игры... Я усердно трудился для короля в надежде сделаться его секретарём.

В день святого Казимира при дворе был большой приём, куда был приглашён и я. Когда вставали из-за стола, король сказал мне:

— Поедемте на спектакль.

В тот вечер должны были в первый раз давать польскую пьесу, написанную на языке этой страны; подобная попытка меня мало интересовала, я стал извиняться.

Король настаивал:

— Поедемте, всё же.

И я последовал за его величеством.

Почти весь вечер я провёл в ложе короля, а когда его величество после второго балета уехал, я отправился засвидетельствовать своё восхищение пьемонтской балерине Казаччи, очень понравившейся монарху. По пути я зашёл в ложу Бинетти — дверь была отворена.

Едва мы успели обменяться несколькими словами, как вошёл Браницкий — я говорил уже, что он слыл любовником Бинетти. Я сдержанно приветствовал графа и немедленно удалился; читатель увидит, что позже мне пришлось упрекать себя за эту сдержанность.

Казаччи, в восторге от комплиментов, с какими я к ней явился, мило упрекнула меня в недостаточном внимании — и действительно, то был мой первый визит к ней. Но нашу беседу прервал стремительно вошедший в ложу Браницкий; его сопровождал Бининский, полковник, второе лицо в его полку.