Меделень
Шрифт:
– Потому что ты рано утром уезжаешь. Моника еще будет спать. Поцелуйтесь, дети!
Моника вытянула губы; Дэнуц подставил ей щеку.
"Никогда больше не буду есть пирожное", - мысленно поклялся Дэнуц, оберегая свою щеку от губ Моники, дыхание которой еще раз напомнило ему невыносимую приторность пирожного.
И до поры до времени сдержал клятву, - щека Моники так и осталась без его поцелуя.
* * *
Моника заперла дверь. Зажгла свечу. Пододвинула стул к шифоньеру и, встав на цыпочки, сняла сверху небольшой пакет, завернутый в шелковистую бумагу. Поставила стул на место. И, вместо того, чтобы раздеться самой, принялась раздевать куклу: Монику младшую.
Две ночи подряд, когда Ольгуца засыпала, Моника шила белое шелковое платьице - из пакета, спрятанного на шифоньере; кукле предстояло надеть его вместо черного платья, которое она носила после смерти бабушки... до самого отъезда Дэнуца.
Сначала Моника надела на нее носки и белые туфельки другой куклы, подаренной госпожой Деляну. Когда наступила очередь платья, пальцы Моники стали сильно дрожать... А что, если оно ей не подойдет? Будет слишком коротко?
"Дай Бог, чтобы оно ей подошло!"
Она застегнула последнюю пуговицу на спине и усадила куклу на ночной столик при свете свечи.
"Ой, какая красивая!"
Толстенькая, румяная и неуклюжая, кукла была похожа на маленькую крестьянку в подвенечном платье у фотографа.
"Моника, ты не знаешь, почему Фэт-Фрумос поцеловал Иляну Косынзяну?"
Потому что Иляна Косынзяна была красива... как кукла в белом платье.
Щеки у Моники пылали. Сердце сильно билось. И слезы готовы были брызнуть из глаз, потому что кукла была красива, в то время как она...
Она посмотрела на себя в зеркало. Увидев темное платье и пыльные башмаки, опустила глаза. На свою голову она даже не взглянула.
Кукла была очень красива... И Дэнуц, и Дэнуц - грудь у Моники вздымалась, как после быстрого бега, - и Дэнуц должен был непременно в нее влюбиться.
Тряхнув косами, Моника начала быстро раздеваться. Надела ночную рубашку, расплела косы, взяла куклу за обе руки и, прижав к себе, снова посмотрела на себя в зеркало.
На кукле было белое платье...
На Монике белая рубашка...
У куклы были светлые локоны...
Моника улыбнулась, глубоко вздохнула и покраснела.
Кукла была на нее похожа. У куклы были черные глаза, густые ресницы, ямочка на подбородке, светлые локоны... только короткие. Бедная кукла! Из ее волос никогда бы не вышли вожжи для Дэнуца.
– Но зато ты очень красиво одета! - успокоила ее Моника.
Она взяла свечу с ночного столика и поставила ее на письменный стол. Все было приготовлено еще днем: и ручка с новеньким пером, и чернила, и бумага с конвертом. Листок бумаги был совсем маленький, как для папиросы, и цветной; на конверте нарисован листик клевера.
Медленно, каллиграфическим почерком Моника вывела на линованной бумаге:
"Моника любит Дэнуца от всего сердца..."
Шесть старых, как мир, слов: шесть усеянных звездами тропических небес.
Белое платье куклы скрывало одну-единственную тайну: кармашек для любовного послания. Душа Моники была так же чиста, как платье ее куклы.
* * *
Ольгуца и Дэнуц шли вместе по двору. Они молча исследовали карманы своих пальто, где еще можно было обнаружить остатки от прошлой зимы. Дэнуц нашел билет на каток и две кислые карамельки, завалившиеся за оторванную подкладку; Ольгуца мяла в руке комочек из блестящей обертки от засахаренного каштана.
От пальто пахло нафталином. Холодный, резкий воздух проникал в ноздри, раздражая их. От дыхания шел пар. Земля под ногами звенела по-осеннему.
Волнистая линия холмов прорезала ночную темноту.
В ворота вошли две тени - синие, отливающие темным серебром. Собаки с лаем бросились им навстречу. В ответ чей-то хриплый бас грубо, непристойно выругался.
– А ты драться не умеешь! - пожала плечами Ольгуца, внезапно останавливаясь.
– Как это не умею?
– Так, не умеешь!
– Может, ты меня научишь?!
– Конечно, - решительно заявила Ольгуца.
– Хм!
Сердце у Дэнуца тревожно забилось.
Ольгуца посмотрела на него с явным сочувствием.
– Если кто-нибудь даст тебе оплеуху, ты что сделаешь?
– То же самое.
– А если ударит кулаком?
– Отвечу тем же.
– А если еще раз ударит?
– Я тоже ударю.
– А если схватит за руки?
– Вырвусь.
– А если ударит ногой?
– Убегу, - ответил Дэнуц, не подумав.
– Вот видишь?!
– Да нет! - опомнился Дэнуц. - Отстань! Я сам знаю, что мне делать!
– Тогда стукни меня.
Дэнуц смерил ее взглядом.
– Ты хочешь, чтобы мы подрались? - спросил он миролюбиво.
– Нет. Я хочу показать тебе, как надо драться.
– А если я тебя ударю, ты не рассердишься?
– Нет, потому что ты не сможешь!
– Не смогу?!
– А ты попробуй!
– Ты рассердишься!
– Было бы за что! - улыбнулась Ольгуца.
– Ах, так!
– Лучше попробуй!
Дэнуц приготовился стукнуть как следует сестру, метя ей в лицо. Но как только он поднял руку, Ольгуца подставила ему подножку. Дэнуц упал на руки, яростно колотя по земле кулаками.
– Это свинство!
Смеясь, Ольгуца наклонилась, чтобы помочь ему встать на ноги.
– Не трогай меня!
Отойдя на несколько шагов в сторону, Дэнуц в ярости поднял камень, запустил им в Ольгуцу и со всех ног бросился к крыльцу.
– Не попал! - крикнула ему вслед Ольгуца. - Трус! Плюшка!