Чтение онлайн

Пролетали часы, а может, только казалось, что пролетали.

Три, четыре, пять раз бойцы СРС пытались прорвать оборону, и каждый раз их отбрасывали назад. Канистры со слезоточивым газом полетели через баррикаду, и тут же лица защитников украсили красные полотняные забрала. Домовладельцы открывали окна над головами демонстрантов и бросали сверху полотенца, чтобы помочь им защититься от газа, наполняли тазики и кувшины ледяной водой и лили ее с балконов на улицу, поскольку, как известно, вода подавляет действие слезоточивого газа.

По соседству с площадью Одеон под уличным фонарем, бросавшим круг желтоватого света к ее ногам, молодая чернокожая женщина была задержана тремя офицерами СРС. Пока двое из них дули на ладони и хлопали ими по бокам, чтобы не замерзнуть, третий методично бил ее об решетку Люксембургского сада. При каждом ударе все трое отсчитывали хором:

— … et trois… et quatre… et cinq… et six… {93}

Одурманенная газом, доведенная до отчаяния, она наконец, сорвав перчатку с руки, набросилась на своего мучителя и длинными накрашенными ногтями прочертила четыре параллельных царапины на его щеке, настолько глубоких, что их можно было увидеть с баррикады на противоположном конце площади.

Офицер завопил от боли. Осторожно он провел пальцем по царапинам и посмотрел на капельку крови на его кончике. Завопив «Salope!» {94} , он злобно ткнул молодую женщину в живот прикладом винтовки. Зашатавшись и жалобно вскрикнув, как раненое животное, она рухнула на тротуар, откинув в сторону ногу под нелепым углом, словно вылизывающая себя кошка.

Этого Teo, разом забывший о ракетах и канистрах со слезоточивым газом, вынести уже не мог: он вскочил и кинулся туда, где разворачивались эти события. В последнее мгновение офицер повернул голову в его сторону. Teo ударил его коленом в пах с такой силой, что тот почувствовал, как его гениталии превращаются в желе.

Лицо офицера стало похоже на комок мятой бумаги.

И тут Teo допустил роковое промедление. Он не мог решить, что ему делать дальше. Ему следовало бы кинуться в сторону улицы Медичи, или же попытаться найти прибежище водном из домов за спиной, или перепрыгнуть через ограду Люксембургского сада, чтобы выйти затем из него через южные ворота. Вместо этого он неподвижно застыл живым воплощением апории Зенона, ожидая и чуть ли не желая, чтобы его арестовали трое полицейских, стоявших всего лишь в нескольких метрах от него. Через мгновение они уже опрокинули его на тротуар. Он едва успел прикрыть пах ладонями, как на его тело посыпались удары дубинок.

За баррикадой Изабель закрыла лицо руками. Уже не задумываясь об опасности, которой она себя подвергает, она взобралась на вершину баррикады, оступилась, упала, расцарапала колени, лодыжки, ладони, скатилась с укрепления и устремилась на подмогу брату.

Мэттью остался один. Его сердце давило на педаль газа, рвалось из груди, потеряв над собой власть. Он отчаянно боролся с собой, чтобы преодолеть растерянность. Надо отвлечь внимание на себя, подумал он. Его друзей избивали, причиняли им боль. В чем они сейчас нуждались, так это в том, чтобы он отвлек от них внимание полицейских.

Он отчаянно вглядывался в ночные тени, ища оружие или какой–нибудь иной реквизит для своей затеи.

Внезапно он заметил красный флаг, сбитый Изабель, когда та карабкалась через баррикаду. Никому не нужный, он лежал, плоский и безжизненный, на булыжной мостовой.

Он вспомнил Пассионарию в байковом пальто. И это воспоминание придало ему отваги. Он вновь поднимет флаг над баррикадой. Это отвлечет полицейских и даст возможность Тео и Изабель сбежать от них.

Более не колеблясь, он взобрался на баррикаду, поднял флаг и начал размахивать им над головой. Затем, еще не осознавая, что слово Fin надвигается на него со скоростью вылетающего из туннеля поезда, он запел:

Debout, les damnes de la terre!

Debout —

Прозвучал выстрел.

Размахивая флагом, Мэттью превратился в памятник самому себе.

На дальней стороне баррикад офицер СРС смотрел в недоумении на свою винтовку. Он держал ее так, словно только что узнал, что она была заряжена. Он сорвал с лица газовую маску; в его глазах стояли слезы, которые не были вызваны газом.

— Я ничего не мог поделать! — выкрикивал он снова и снова. — Я ничего не мог поделать!

Мэттью отвернулся от него и мешком рухнул на баррикаду.

Вырвавшись из рук своих врагов, которых выстрел привел в замешательство, Тео и Изабель склонились над Мэттью и приподняли его голову.

Мэттью приоткрыл рот. Его язык, покрытый белой пеной, выпал и безвольно повис.

В невероятно исказившихся чертах лица Мэттью читалась ужасная правда, которая отражается на лице того, кто умирает, осознавая собственную смерть.

Он попытался что–то сказать.

Но даже умирая, Мэттью вспомнил слишком поздно, что же он на самом деле собирался сказать.

Чем взрослее мы становимся, тем меньше у нас остается поводов для надежды или радости, зато те, что остаются, уже не рискуют оказаться очередной иллюзией.

Стоял сухой октябрьский вечер. Шквальный ветер дул вдоль Сены, бутылки из–под кока–колы, оставленные любителями роликовых коньков, катились по эспланаде Трокадеро причудливыми зигзагами, какие выписывают плоские камешки, брошенные умелой рукой на водную гладь. Эйфелева башня сверкала, как неоновая вывеска.

В этот вечер Кинотека оказалась настолько переполненной, что киноманам, которым не досталось места, было позволено вопреки всем правилам сидеть где заблагорассудится — на ступеньках в центральном проходе, по боковым проходам, на ковре вдоль всего экрана. А те, кому уж совсем не повезло, или те, кто сильно припозднился, толклись в фойе и на лестничной площадке, с несчастным видом забавлялись с праксиноскопами, теневыми проекторами и волшебными фонарями, по–прежнему надеясь, что с кем–нибудь из сидящих в зале случится эпилептический припадок и одно место освободится.

Остановленный единодушным протестом, который к тому же усугубился весенними событиями, Мальро был вынужден восстановить Ланглуа на посту куратора Кинотеки. Так два национальных сокровища, Анри Ланглуа и Французская кинотека, вновь оказались вместе.

Когда Ланглуа вышел на сцену Кинотеки, весь зал встал, чтобы приветствовать возвращение блудного сына единодушной овацией.

Ланглуа представил Франсуа Трюффо и Жана–Пьера Лео — режиссера и исполнителя главной роли в фильме «Basiers vol'e» {95} , предварительный показ которого должен был состояться этим вечером. Им тоже поаплодировали, затем занавес нехотя разъехался.