Чтение онлайн

Тут Харальд вдруг взревел не своим голосом:

– Глядите, подлые ромеи перегородили выход из гавани цепью!

– Если мы остановимся, они всех нас перестреляют из луков: берег-то рядом, – крикнул с «Боевого ястреба» Эйстейн сын Баарда. – Ну что, будем таранить цепь?

На какое-то мгновение лицо Харальда как будто окаменело, потом взгляд его прояснился.

– Все в воле Господней, брат. Следуйте за «Жеребцом», делайте все, как мы. Если повезет, мы, может, еще погуляем на Севере.

В пятидесяти весельных гребках впереди «Жеребца» Золотой Рог перегораживала протянутая между несколькими барками мощная цепь, которая, хоть и проржавела и сплошь покрылась морской растительность, явно была способна выдержать удар любого, даже самого могучего корабля. Кое-где она опускалась чуть ли не до уровня воды. К одному из таких мест Харальд и направил «Жеребец», громко скомандовав так, чтобы все слышали:

– По моему знаку всем взять как можно больше груза и бегом на корму. Может, тогда нос поднимется над цепью. Когда я снова подам знак, всем бежать на нос. Может, нам удастся перескочить через преграду.

– А мне что делать, капитан? – игриво спросила Мария. – Все прочие получили свои задания.

Но Харальд не слышал ее: цепь была уже совсем близко, и корабль летел к ней со скоростью скачущего во весь опор коня.

Когда до нее оставалось всего восемь шагов, Харальд поднял вверх правую руку и скомандовал:

– Давайте! На корму!

Варяги с добычей в руках как ошпаренные помчались на корму. Изогнутый нос «Жеребца» с шумом поднялся из воды, разбросав мириады свернувшихся на солнце брызг.

Казалось, драккар вот-вот чайкой взмоет в небо. Харальд вцепился в планшир, рискуя вывихнуть себе руки. На лбу у него вдруг выступила испарина. Марию Анастасию отбросило назад, как тряпичную куклу. Она свалилась бы за борт, да спасибо, Ульв прижал ее ногой к мачте.

Цепь была уже под килем «Жеребца». Раздался треск, полетели щепки.

– Вперед, вперед, ребята! Бегом! – скомандовал Харальд.

Викинги рванули на нос. Иные из них валились на палубу как пьяные, поскольку корабль стал опасно раскачиваться на цепи. Но это продолжалось лишь какое-то мгновение. «Жеребец» скользнул вперед и оказался в безопасности, за пределами запертой цепью гавани.

Все принялись гомонить и смеяться как полоумные. Но тут Харальд, обернувшийся, чтобы взглянуть на гавань, крикнул не своим голосом:

– Господи! «Боевой ястреб» гибнет! Смотрите, он переворачивается!

«Боевой ястреб», так и оставшийся по ту сторону цепи, завалился набок и какое-то время покачивался на волнах, хлеща по воде своей высокой мачтой.

Потом к ужасу викингов с «Жеребца», он вдруг повернулся вверх килем, накрыв всех бывших на борту наподобие сачка. Харальд вцепился в планшир так, что костяшки пальцев у него побелели, и едва слышно проговорил:

– Они потопли. Море поглотило их.

Но делать ничего не стал. Он был как во сне.

– Их не спасти, – крикнул Ульв. – Кольчуги утянули на дно даже тех, кто умеет плавать, а плавать из них мало кто умеет.

Стоявший подле Халльдора Хельге вдруг тонко закричал и кинулся к планширу. Харальд ухватил было его за рукав рубахи, но рукав оторвался, а Хельге все равно бросился за борт.

Он проплыл под цепью и добрался до «Боевого ястреба». Потом, когда гребцы на «Жеребце» уже налегли на весла, Харальд увидел, как Хельге вынырнул с Эйстейном и, держа голову оркнейца над водой, попытался добраться с ним до ближайшего поддерживающего цепь лихтера. Потом он, вроде, крикнул что-то и сразу же ушел под воду вместе с Эйстейном.

По лицу у Харальда текли слезы.

– Вперед! – крикнул он. – Нам их не спасти. Если вернемся, все поляжем.

Только тут Ульв вспомнил, что по-прежнему прижимает Марию Анастасию ногой к мачте. Он убрал ногу, но не нашелся, что сказать царевне.

Она же еще долго пролежала там без движения. А когда поднялась, чтобы пойти к себе, «Жеребец» давно уже шел Босфором. По левому борту виднелись башни Пера-Галаты, а по правому – Хризополис.

Никто не решился спросить у Харальда, куда держать курс. Потеряв в одночасье Эйстейна и Хельге, он был примерно в том же состоянии, как человек, побывавший в руках у палачей на Ипподроме. Когда с тобой такое случается, боль поначалу не чувствуешь, только какое-то онемение. Настоящая боль, такая, от которой хочется выть, приходит потом.

На третий день плавания в Черном море, когда «Жеребец» направлялся на ночную стоянку в Месембрию, к Харальду подошел Халльдор.

– Это же просто глупо, – говорит. – Скорбь скорбью, но таков, как ты сейчас, ты и о самом себе-то позаботиться не можешь, не то что вести других. Глядя на тебя, воины совсем пали духом. Поешь, попей чего-нибудь. Тебе надо восстановить силы. Если такое случилось, значит, на то была Божья воля. Кто ты такой, чтобы взваливать все бремя вины на себя?

Харальд устремил на него какой-то безжизненный взгляд совершенно выцветших за последние дни глаз и проговорил хриплым голосом:

– Каждый удар, направленный на любого из моих воинов, я ощущаю так, как если бы ударили меня. Неужели ты надеешься, что от твоих слов я стану другим?

Халльдор уселся подле него под планшир,

– Послушай, брат, мы живы, пока живешь ты. Если же ты помрешь от горя из-за «Боевого ястреба», мы найдем свой конец здесь, в степи, среди желтолицых пацинаков. И тогда нам никогда не видать дома. Без тебя мы – конченые люди.

Харальд помолчал, обдумывая его слова, потом сказал:

– Халльдор, я чувствую себя древним стариком. Я не могу больше отвечать за жизнь этих людей. Когда-то мне казалось великой честью командовать варяжской гвардией. Теперь же я так устал принимать решения, что мне трудно решиться даже шаг шагнуть.

– Так случается со всеми великими полководцами после того, как они растратят все свое мужество до капли во имя своих воинов, – заметил подошедший к ним Ульв. – Это самое обычное дело. Даже величайший из полководцев, Юлий Цезарь, предавался перед битвой тягостным раздумьям о том, достоин ли он вести воинов.