Чтение онлайн

Царь не поверил такому признанию и додавил уничтожительную кнопку.

И вот брань закончилась — крысодракон и его подданные превратились в шевелящиеся завитушки, затем в синеватый туман, иже растаял полоска за полоской, узор за узором.

Самодержец даже пожалел, что нету рядышком какого-нибудь летописца, а еще лучше писателя-повествователя, который анонимно сочинил бы повесть “Об убиении окаянного чудовища благоверным кесарем Макарием”. Однако насколько он мог припомнить, последнего непридворного повествователя сожрали собаки во время царской охоты, а трое придворных писателей скончались один за другим от обжорства, пьянства и любовных излишеств еще в прошлом годе.

Государь опосля немеркнущих подвигов хорошо попарился в баньке, попользовался отроками, недавно взятыми в дворцовую гвардию, и криворожими свинарками, таскавшими помои дворцовым хавроньям — даже такие никудышные девки распаляли царский хрен после одержанной победы. Всего было отдрючено двенадцать особей обоего пола, не считая двух коз — Макарий погоревал, что подобные вещи нельзя занести в летопись и даже подумал о перемене веры. А почему бы не принять негритянскую религию вуду, в которой приветствуются половые подвиги и даже искусное людоедение?

Выпив жбан вина, доставленного из-за Урала-хребта, самодержец, наконец, угомонился и улегся почевать на перины из лебяжьего пуха.

Но всю ночь напролет царю казалось, что кто-то давит ему на грудь и проснулся он с ранья — дремы не было ни в одном глазу, лишь сухость во рту, колочение сердца и тягость с пучением в кишках.

“Переупражнялся я вчера на радостях,— невесело подумалось самодержцу,— увы, нет счастья в жизни.”

Он окликнул постельничего слугу, тот не отозвался; ударил в колоколец, караульный гвардеец не явился.

— Ну, я им покажу,— шептал царь, опуская ноги в собольи чувяки,— колесую, разорву деревьями, скормлю свиньям.

Макарий выбежал из спальни и споткнулся об постельничего, который, как и положено, дрых у порога. Вернее не споткнулся, а вляпался. В свете масляной лампы было видно, что верный слуга лопнул посреди, по краям длинной раны бахромой свисали нити, более того они шевелились, как и содержимое живота. Царь с проклятием вернулся в спальню, схватил демонометр и демонобой, уничтожил рваную куклу, в которую превратился его верный слуга, и выскочил из покоев в коридор. Двое дворцовых гвардейцев, как и надлежало, стояли на страже по обе стороны от резных позолоченных дверей. Вернее не стояли, а висели на нитях, уходящих куда-то вверх. Те еще сокращались и удлинялись, отчего воины немного шевелились. Царь разорвал одну из нитей и дернул на себя. Она потянулась из гвардейца, как из тряпичной куклы. Макарий отпустил нить, но она продолжала вылезать, а следом полезли и другие. Через минуту от верного воина остался на память лишь какой-то веретенообразный остов.

Самодержец с захолодевшим сердцем кинулся бежать по дворцу, призывая на помощь живых людей. Но к нему приближались люди неживые, а может вовсе нелюди: то полковник Остроухов, то воевода Одноух, то царица, то другие покойники, в основном крамольники и ослушники, что были умерщвлены после скорого царского суда. Жезл демонобоя изничтожал нечисть, но валом валила новая и новая. Уже нитки словно черви поползли из стен, потолка, пола, кои вскорости стали походить на полуистлевшую рваную ткань. Дворец расплетался и распадался, как гнилой саван…

“Я тебе не дамся, ты не поглотишь меня, не примешь мой облик и не станешь править от моего имени. В Пороховую башню!”— собрав последние остатки царской гордости, решил залитый потом Макарий.

Когда он бежал по мостику, ведущему в башню, ноги его вязли, оскальзывались и запутывались в нитях, которые свисали космами, напоминая бороду великана. Но царь непримиримо орудовал демонобоем, расчищая себе дорогу.

Мостик разлетелся, едва самодержец добрался до башни. Однако бронзовая дверь была заперта на крепкий замок, а ключей царь не захватил, раньше не до них было.

Сзади рассыпался дворец, и надо было поторапливаться. Впрочем, дверь башни оказалась червивой и расползлась под ударом жезла.

В пороховом погребе царь на ощупь развязал один из мешков с взрывным зельем, выудил из кармана огниво и чиркнул трутом. Первая искра упала мимо, в то время как сзади уже расплелась двухаршинная стена. Пыл боротьбы так захватил царя, что он даже забыл про свой страх. Сие поспособствовало замыслу. Вторая искра влетела ровно в порох.

Море света — последнее, что узрел царь, прежде чем провалиться в темную бездну.

Четкий прием. Симплекс.

После взрыва в Пороховой Башне Детинца, почти весь столичный град не спал. Были подняты на ноги и черные стражи, ночевавшие в своей казарме в Детинце, и городовые стрельцы на своих дворах, и служилые двух полков, квартировавшихся в Теменске. Многие люди, даже не слишком одетые, в одних портах и рубахах, скопились на Дворцовой площади, ожидая известий о здоровье царя-батюшки.

Тем временем ратники оцепили Детинец, городовые стрельцы окольцевали дворец, а черные стражи вошли в него. Каково же было удивление их, когда они обнаружили во многих местах сильно изъеденные стены, осыпавшуюся штукатурку, обрушившиеся перекрытия и кровли, будто дворец стоял заброшенным уже не менее сотни лет.

Из дворцовой гвардии, ближних слуг и подручных холопов оказалась найдена едва ли половина — да и то в каком-то обалдении, в полусне и полном беспамятстве на предмет истекшей ночи. Остальные же как в воду канули.

Но к великому облегчению и радости государь обнаружился в своей опочивальне. Был он немного смурной, ничего не знающий — не ведающий о ночном происшествии. А после личного осмотра дворца и башни возжелал молвить слово народу, скопившемуся на площади.

И говорил он с народом, после чего некоторые теменцы впервые сказали, что царь — подмененный.

Молвил Макарий, что волей неба спасен он от худой смерти, и за спасение свое собрался облегчить житие всякому люду, избавив его от излишних повинностей и крепостей. Крестьянин возымеет право раз в три года перебираться с земли на землю, а также молоть хлеб на своей мельнице и не ссыпать зерно в казенные житницы, пусть вольно торгует хлебом сам и платит невеликий налог монетой. Мастер и подмастерье больше не прикреплены к посаду, пусть занимаются чем хотят, без всякого тягла, лишь бы себя прокормили и уплатили малую подать казне со своих изделий. Купцы также вольны торговать, где хотят и чем хотят, лишь бы не пробовали миновать таможню и дорожную заставу. А государевы холопы могут идти, куда им желается. На все облегчения будут изданы царские указы и наставления. Однако же, несмотря на общее смягчение правил утруждения и послушания, кара за проступки окажется тяжкой.