Чтение онлайн

И чтобы показать сохранившуюся самостоятельность, доказать себе и другим, что он волен поступать по своему усмотрению, Андрей взбрыкнул:

— Я останусь с больным на ночь. Если все будет хорошо, утром вас догоню.

Иргаш недовольно нахмурился, но возражать не стал. Зато Кашкарбай недовольно буркнул:

— Ехать надо всем. Или я тоже останусь здесь.

Взбрыкивая и сопротивляясь, Андрей словно норовистый конь натягивал поводья, расширял пространство свободы, которое ограничивали его отношения с людьми Ширали-хана, и в любой момент ожидал, что Иргаш может сорваться, прикрикнуть, одернуть его прилюдно в стремлении поставить на место. Но Иргаш, внимательно изучавший Андрея, был уверен, что если русский замыслил побег, он бы держался ниже травы и тише воды, подстилался на каждом шагу. Взбрыкивать, проявлять характер не боится только тот, кто верен делу, но не собирается терпеть ограничений в пустяках, которые непосредственно главного дела не касаются.

Иргаш не считал необходимым ограничивать Андрея в мелких отступлениях от порядка и потому, что знал судьбу русского лучше других. Он будет нужен делу лишь до момента, когда найдут предмет, столь необходимый Ширали-хану. Сделав дело, русский потеряет всякую ценность, и оставлять его в живых нет смысла.

Иргаш не был лично против Андрея. Этот человек даже нравился ему. Да, нравился. Но Иргаш не был домовладельцем, который мог сохранить понравившуюся, но уже ненужную вещь, положив ее в один из свободных сусеков в сарае. Иргаш во все времена был воином и оставался человеком боя. Поэтому его интересовали только те люди, которых он считал нужными. Все остальное оказывалось лишним в походах, даже ложки, без которых азиаты обходятся совершенно спокойно.

Иргаш был человеком умным и преданным делу ислама до последнего вздоха. Заведуя казной, в которой лежал миллион долларов, он даже в мыслях не строил планов, чтобы завладеть этой суммой, стать ее хозяином, скрыться и вволю пожить для себя.

Если честно, Иргаш не особенно верил в Аллаха. Слишком часто он видел свидетельства того, что в природе и обществе не существует разумной силы, управляющей всеми и вся со справедливым рационализмом. Тем не менее он ценил Аллаха как бестелесную идею, объединявшую всякую рвань и превращавшую сотни горластых и хищных двуногих животных в великую силу.

Иргаш понимал, что ему вряд ли удавалось бы держать в жестком повиновении кровожадного Кангозака, яростного Кашкарбая, если бы те не прослеживали линию подчинения, которая тянулась через Иргаша к Ширали-хану, от того еще выше — к самому Аллаху, которого никогда не одолевают ни дремота, ни сон; который знает, что было до них и что будет после них, а трон его объемлет небеса и землю и не тяготит его охрана их.

Будь Андрей правоверным, Иргаш сделал бы его своим помощником, разделив пополам ношу ответственности и меру доверия. А пока русского приходилось терпеть и, чтобы не выбивать его из рабочего настроения, надо было в чем-то ему потакать.

— Пусть остается один, — сказал Иргаш. — Пошли.

Они вышли из юрты и направились к машинам.

Напоив больного, дав ему лекарство, Андрей вышел из юрты и прошел к автоцистерне, стоявшей у кошары. Взял палку, обстукал бочку. Три четверти ее заполняла вода. Он подтащил шланг к поилкам и отвернул вентиль. Овцы, радостно блея и толкаясь, бросились пить.

Собаки, заняв места по обе стороны входа в юрту, спокойно следили за посторонним человеком. Умные животные хорошо понимали, что чужак помогает хозяину, который не встает второй день.

Напоив овец, Андрей покормил собак и снова вошел в юрту. Больной обессилено лежал на постели. Лицо его заливал пот.

— Теперь, — сказал Андрей, — пойдете на поправку. А пока лежите. Я сегодня побуду с вами.

Больной был настолько слаб, что даже не поинтересовался, каким образом в его юрте оказался гость. Он откинулся на подушку и закрыл глаза.

Андрей вышел наружу. Посмотрел в сторону, где остановилась экспедиция. От котлов, в которых готовили еду, уже тянуло аппетитными запахами. Сразу взыграл аппетит. Он подошел к раскладным столикам и сел рядом с Иргашем. Приступили к трапезе.

— Почему ты не разрешил Кашкарбаю избавить больного от мук? — Иргаш задал вопрос, не переставая обгладывать баранью лопатку и облизывать пальцы.

— Насылать муки на ослушников и избавлять от них праведников — это право Аллаха. Пророк оставил правоверным только право посещать больных и молиться об их исцелении.

Иргаш отбросил объеденную до кости лопатку и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Теперь скажи правду. Я не верю, что ты, урус, настолько привержен исламу, чтобы каждое свое дело сверять по учению веры.

— Дело в том, Иргаш, что правда многолика. Я выделю две стороны происходящего. Убить больного чабана, чтобы скрыть наши следы, не было ничего глупее. За чабаном стоит семья, стоит его род. Эти люди прекрасно знают степь, читают следы на ней, как буквы Корана. Эти люди не милиция и не армия. Они народ. Ты, как амер, понимаешь, насколько опасно противопоставлять народ нашему делу.

— Хуб, — сказал Иргаш и хлопнул себя по колену. — Хорошо. Говори дальше.

— Как духовный наставник своих моджахедов, ты не должен позволять им отступать от учения веры, если кроме вреда такое отступление ничего не принесет.

Иргаш встал, сделал жест омовения, огладив щеки и бороду обеими ладонями.

— Я доволен тобой, урус. Твои поступки благочестивы и направлены на пользу нашему делу. Аллах да воздаст тебе сторицей.

После обеда, когда Андрей направился к юте, Иргаш подошел к Кашкарбаю:

— Смири обиду и будь спокоен. Ущерб поспешности велик, а польза терпения безгранична, ибо сказано: Аллах на стороне терпеливых. В нужный момент я вручу тебе судьбу этого русского, и ты поставишь точку в его неправедной жизни.

До места назначения оставалось не более километра — и колонна ушла. Андрей на ночь остался в юрте с больным. Заснуть в ту ночь он так и не сумел. Подушка на постели, которую он для себя выбрал, густо провоняла прогорклым бараньим салом. Андрей задыхался от этой вони и даже усталость не помогала сомкнуть глаза.

Он осторожно встал и вышел из юрты. Собаки, лежавшие неподалеку, приподняли головы, но не заворчали, не загавкали: гость уже достаточно пропитался запахами юрты, обостренное обоняние подсказывало псам, что перед ними свой.