Мажорный ряд
Шрифт:
Ну а дальше — вот оно, то изобилие, о котором грезил отец. Павел без проблем отгрохал домину в два этажа, приобрёл иномарочку. В общем, как шутил один из близких друзей Павлика по комсомолу, Серёга Старков, «перестройку надо начинать с перестройки собственного жилища». Чистая правда.
В новый дом Павел въезжал с помпой, устроил сказочное новоселье: пусть все полопаются от зависти! В новую жизнь взял и Лену, папашкину сожительницу; она аж расплакалась от счастья:
— Павлик, я тебе в тягость не буду, не думай! Отслужу, сынок.
Так и сделала. Павлик вскоре женился (удачно; капитал — к капиталу) на дочке того самого, кто помог не разориться. Родились дети: сначала — сын, потом — дочка. Как по заказу.
Да и жизнь шла себе и шла; бывало, конечно, всякое; но всё это — мелкое и решаемое. Деньги делали своё главное дело: облегчали жизнь и украшали её по мере возникновения желаний.
А желания, конечно, были. Единственное горе, которое не поддавалось на посулы, — тяжёлая болезнь жены. Откуда и взялась, гадина? — не ясно. Ведь Вика с тех пор, как вышла замуж, и дня нигде не работала; ну буквально палец о палец не ударяла. Всё — Лена.
Виктория только и дала себе труд, что детей родить. Опять та же Лена с ними возилась, они её чуть ли не мамой звали.
И вот — на тебе, в тридцать лет — такой диагноз. Павел, конечно, суетился, делал что мог, но напрасно. Хотел даже за границу везти, но один врач шепнул ему, что, мол, напрасно, только очень потратитесь, а в результате получите в лучшем случае отсрочку от смерти на полгода, не больше; так что не стоит.
Величко послушался и смирился. И уже просто ждал, когда всё кончится: надоело, честно говоря, без конца и края делать сочувствующее лицо. Если б ещё Вика не была так невыносимо слезлива… Даже Лена — и та начала срываться, когда слушала это всё. И даже однажды пожаловалась:
— Знаешь, Павлик, я всё сравниваю и думаю: умереть достойно — это тоже надо уметь. Я, когда придёт мой час, и не пикну. Вот увидишь! А эта… Прости Господи, всю душу вымотала уже. То ли дело твой отец — ведь знал, что вот-вот… А хоть бы словечко жалобы!
Отец Павла, имея очень слабое сердце, умер ещё не таким старым; жить бы да жить! Но — не судьба.
После смерти Вики Павел долго жил холостяком. Нет, конечно, у него были женщины; природу ведь не обманешь. Но жениться? — зачем?
Лена особенно стала стараться, создавая уют и Пашеньке, и детям. Она в душе и не хотела, чтобы Павел привёл сюда кого-то: мало ли как сложится? А так — Лена чувствовала себя полноправной хозяйкой, чуть ли не главой семьи.
Эта иллюзия утешала её довольно долго, пока в один прекрасный день любимец-Павлик не сказал ей как бы между прочим:
— Лена, я очень тебя прошу, перестань мне «тыкать». В приличных домах прислуга всегда говорит хозяину «Вы», понимаешь? И это правильно, в этом — порядок. И по имени-отчеству тоже не забывай.
Лена опешила, хлопая глазами. Она-то думала… Она даже тайком, потом, всплакнула и сгоряча решила было собрать вещи и податься восвояси; а потом поостыла и трезво подумала: а куда? И зачем?.. А дети?..
Ну что ж, прислуга так прислуга. Лена смирилась, и иногда начинала опять надеяться: ведь она Пашку вырастила! Согласилась помогать его отцу, когда Пашкина мать бросила их обоих — и мужа, и сына — и исчезла в неизвестном направлении по большой любви. Кто знает, жива ли ещё?..
Павлику было тогда четыре года, и хоть он хорошо помнил мать и поэтому Лену никогда «мамой» не называл, между ними сразу возникли отношения настоящей привязанности; Лена чувствовала, что мальчик любит её. Он и говорил ей всегда ласково: сначала — «тётя Леночка», а потом — просто «Леночка». А теперь, значит, прислуга… Лена по старой привычке иногда звала Пашу по-прежнему, но он однажды так цыкнул на неё, что у женщины чуть ноги не отнялись:
— Лена!! Ещё раз мне «тыкнешь» — вылетишь из этого дома пулей! Без права возврата! Поняла наконец?!
Поняла. Поняла окончательно. И уже не думала, хорошо это или плохо, если Павел всё-таки женится. В любом случае — Лена останется только прислугой. А какая разница, кому служить?.. Лишь бы дело своё хорошо знала. Работать Лена умела и любила; домашние хлопоты — это было её главное занятие, чуть ли не хобби. Такая уж, видно, уродилась. Эх, ей бы — да свою семью, кровную! Опоздала, глупая; пока думала, что это — и есть её семья, время ушло безвозвратно…
Хорошо, что Лена никогда не болеет, — это даже удивительно. А ей просто некогда хворать, неинтересно. Если что — она и виду не подаёт; никто и не замечает. А хоть бы и заметили — не спросят. Главное, чтобы всё было сделано.
…Вот почему она и бровью не повела, когда в один прекрасный день Павел привёл женщину и сказал:
— Лена, вот твоя хозяйка. Я женился.
Новая жена Величко была очень молода; может быть, всего года на два-три старше его дочери (а значит, младше сына). Но, похоже, такие мелочи Павла Петровича не интересовали.
Молодая госпожа была красива, длиннонога и высока; даже заметно выше своего коренастого мужа. Не надо было иметь особую интуицию, чтобы понять её мотив к замужеству: деньги, конечно. Большие деньги.
А Павел, похоже, влюбился: заглядывал супруге в глаза и исполнял все её желания. Новоявленную мадам Величко тоже надо было называть на «Вы» и «Вероника Васильевна». А теперь, значит, ещё и «госпожа баронесса».
Спасибо, что новая хозяйка к прислуге претензий не имела и менять её не собиралась. Что касается остального — то она выдвинула немало требований и проявила характер. И вскоре почти всё здесь было переделано по вкусу Вероники, и дом стал напоминать какую-то розово-золотистую бонбоньерку: везде — сплошные подушечки, шкатулки и коврики, бесконечные ряды аляповато-огромных мягких игрушек.
Но… — чего не сделаешь для любимой женщины? Пусть будет, как ей хочется.
Единственное место, которое не тронули реформы Вероники, — был кабинет мужа. Собственно, эта комната её вообще не интересовала; поэтому здесь и осталось всё по-старому.
Вообще Вероника вела себя как большой капризный ребёнок, которого никак не решаются отшлёпать. Спасибо, что она была хотя бы сама по себе, то есть никак не влияла на жизнь и привычки ни Анжелы с Иннокентием, ни самого Павла Петровича.
Да и с прислугой почти не разговаривала и даже редко называла её по имени. «Убери», «подай» и «принеси», — этого было вполне достаточно для общения с Леной.