Маздак
Шрифт:
Авраам вырвался из рук сумасшедшего старика и побежал пыльными переулками…
Знакомое подворье, обсаженное шах–тутом, было перед ним и большие ворота. Голодная собака бросилась ему под ноги. Чернели склады сорванными дверями, песок выше колена намело к ним. Авраам уже слышал, что Авель бар–Хенанишо, его родственник, водит теперь караваны где–то через хазарские владения…
— Меня не тронут — сказал врач Бурзой. — Они уже звали к этому… Маздаку… и я смог принести облегчение его почкам. Это болезнь всех, кто долго был в сырости, под землей… Они очень дорожат своим здоровьем, такие люди…
Авраам не знал, почему пришел к Бурзою. Пустота и холод наполняли там стены. В дом, где бывал Розбех, боялись заходить. Врач обрадовался: ему необходимо было говорить.
— Вы заметили, что этот… Маздак… всегда молчит. Видели на базаре старого индуса с коброй? Если бы он заговорил, кобра укусила бы его. Таинство молчания!.. Есть «Уста Маздака». Так они называют отказавшегося от своего рода Фаршедварда. И тот говорит, что правда необъяснима для каждого человека в отдельности. Только толпе можно овладеть ею. Помните: «О Маздак, о–о!..» Все очень просто, но пройдет время, и мы с вами сами будем выискивать в этом мистическое, вечное, так или иначе великое. Простота объяснения страшит наши диперанские умы. Мы ведь тоже хотим быть великими…
Врач Бурзой помолчал, отрицательно покачал головой:
— Никому еще это не проходило даром!..
Неожиданно явился Лев–Разумник. Близким человеком к вазиргу Фаршедварду, главному ненавистнику иудеев, стал он. Говорили, что никому не доверяет тот больше, чем ему.
— Каждый шахрадар имеет своего жугута!
Бурзой шепнул это арийское присловье, пока Лев–Разумник вышагивал по комнате.
— Он дурак был, этот Абба! — с важностью сказал Лев–Разумник. — Не понять такой простой вещи, что «Четыре» это «Четыре», «Семь» это «Семь», а «Двенадцать» это «Двенадцать». Вот и докатился до измены великой правде…
Врач Бурзой и Авраам молчали.
— Тебя тоже хотели там пощупать, но я поручился им. — Он покровительственно кивнул Аврааму. — Между прочим, сам великий Маздак откуда–то помнит тебя. У него замечательная память.
Лишь через неделю пришел он в дасткарт. Вещи его были выброшены наружу. У самой двери на земле валялся его мешок, кожаная сумка, свитки. Рабы перешагивали через них. Они заделывали проломы в стенах, мыли и чистили помещения, красили все сверху донизу густой, сильно пахнущей бронзой.
— Тут уже нет места, — сказала ему Мушкданэ. — Сам понимаешь: Мардан–шах близок великому Маздаку и не может жить, как сова, в таких развалинах. Для начала хоть кое–что необходимо сделать…
Она принялась по–дружески рассказывать ему, какой умный и красивый сам великий Маздак. И очень простой: долго говорил с ней, когда все они собрались в царском дворце, обещал на днях сам прийти к ней. Ему, наверно, понравится розовый шелк, который остался от Фарангис — жены этого старика эрандиперпата, который жил здесь когда–то, еще до великой ночи. Очень идет такой шелк к цвету ее кожи…
Какая–то девочка из прислуживающих споткнулась от испуга, увидев ее. Желтые сливы просыпались из таза, что несла она на голове. Мушкданэ сорвала серебряную туфлю с ноги и принялась яростно колотить ее каблуком по лицу. Девочка только всхлипывала, не смея поднять руки. Кровь закапала у нее из носа, из разбитого глаза.
— Прямо не знаю, что делать с ними! — пожаловалась Мушкданэ. — Недоглядишь где–нибудь, и сразу убыток…
Она побежала в коридор, переваливаясь на серебряных туфлях. В ширину Мушкданэ уже была такая же, как и в высоту…
Книги из библиотеки горой лежали на заднем дворе дасткарта. Лошади, привозящие из окрестных селений масло и пшеницу в хранилище, шли по ним, оставляя навозные следы. Он выбрал все, что мог унести…
Когда прошел он ворота, черные всадники пайгансалара проволокли на рысях окровавленного человека. Бритая голова колотилась вдоль дороги о камни и стволы деревьев. Слипшийся клок черных волос, оставленных на счастье, попадал всякий раз под копыта лошадей. Фархад–гусан это был, певший когда–то о жнецах на горе…
Азаты молча стояли у сторожевой башни, и сотник Исфандиар находился среди них. Арийское послушание было в их глазах… А на площадке для наблюдения стоял Мардан. Нос отвердел теперь у него, и ноздри смотрели прямо. Бугры уже не прятались всякий раз.
Домашний раб при Мардане рассказал сегодня Аврааму, как все получилось. Ремнем избил когда–то Мардана Фархад–гусан. И слухи ходили, что был он тем азатом, который в «Красную Ночь» снес на площади голову Быку–Зармихру. Вот Мардан и донес об этом младшему из Каренов — вазиргу Фаршедварду. Да и сам Мардан уже в силе…
8
Первым к царю царей и богу Каваду сидел Тахамтан. Для него уложили специальный помост из подушек, и возвышался он над остальными в Царском Совете.
Фаршедвард садился сразу за Тахамтаном. Черный комочек вдруг вынырнул из–под руки и оказался на подушке раньше него. Большой безгубый рот страшно открылся навстречу вазиргу Фаршедварду. Но Тахамтан повернул голову, и послушно отполз на третье место горбун пайгансалар…
И по всему залу слышалось шуршание. Никак не могли успокоиться люди, одетые в черные кожаные куртки–кабы. Они неслышно передвигались, сталкивая друг друга с подушек и устремляясь ближе к Тахамтану. Он обвел их желтым взглядом…
С другой стороны, где сидели воители, тоже появились люди в черном. Через подушку от эранспахбеда Сиявуша сидел уже один из них. Лишь в сословии вастриошан все было по–прежнему белое…
В глубь диперанской ниши посмотрел Авраам. Не было рядом уже Артака, Аббы и самого главы царских писцов — старого безобидного Саула. Вместо него пришел диперан второго ряда Фаруд из Нисибина — тот самый, которому помогал в юности Авраам переписывать христианские колена города. Фаруд сказал, что опаскудились ктесифонские дипераны–иноверцы, и призвали его навести порядок. Служители пайгансалара — по два с каждой стороны — сидели теперь в нише, не спуская с диперанов глаз…