Чтение онлайн

По пунктам, с исключительной педантичностью Маяковский объясняет, почему он не подал декларации о заработках, каких расходов требуют поездки за границу, поездки по городу, оплата работы машинисток, бумага, материалы для живописи и т. д. и т. п. Со скрупулезной точностью подсчитываются все расходы, вплоть до телефона и взноса в профсоюз.

Написанное по канонам канцелярской стилистики, это, заявление заканчивается так: «Прошу принять во внимание указанное мной в заявлении и снизить обложение до норм, просимых и доказываемых мною». И добавляет: «Всякое иное решение в корне подорвет мою работу».

Но самое замечательное то, что Маяковский, в конце, ссылается на свои «работы»: «Как делать стихи?», «В мастерской стиха», «Разговор с фининспектором о поэзии». Дескать, читайте, дорогие товарищи, финансовые работники, вникайте, постарайтесь понять, что такое поэтический труд, сколько на него тратится «сердца и души», что не учитывается никакими обложениями и скидками, и что он значит в жизни общества.

Стихотворение ли произвело неотразимое впечатление на финансистов, статья ли «Как делать стихи?» или логические выводы и цифровые выкладки заявления Маяковского, но районная налоговая комиссия согласилась, что «заработок плательщика связан с большими производственными расходами», и несколько снизила сумму, подлежащую обложению налогом.

Он не обожествлял поэзию и поэтический труд. «Поэзия любит в мистику облекаться, говорить о вещах едва касаемо». Этому Маяковский грубо противопоставлял агитацию в стихах за покупку облигаций выигрышного займа. Он не придавал поэзии значения некого таинства, не накидывал на нее флер романтической загадочности, но в то же время сознавал: «- Поэзия - вся!
– езда в незнаемое». И опять: «Труд мой любому труду родствен». И показывает, как тяжек этот труд, беря в сравнение деловые, каждому понятные производственные термины (вексель, тариф, накладные расходы, баланс, проценты, пени), даже цифры («тысячи тонн словесной руды», «рубль девяносто сотня папирос, рубль шестьдесят столовая соль»). Поэт нарочито огрубляет свой «Разговор», ведет его как бы на сугубо деловой, утилитарной основе, ведь его собеседник (и оппонент) - фининспектор.

Однако так кажется лишь поверхностному взгляду. Деловая лексика не должна вводить в заблуждение относительно взгляда Маяковского на поэзию, не должна и не может принизить значительности, высокого общественного и поэтического смысла стихотворения.

Деликатно разъясняя фининспектору «явление рифмы», поэт не забывает сказать, что его цель - не какое-нибудь «лампа-дрица-ца» к слову «отца», а «рифмы, чтоб враз убивали нацелясь», рифмы, которых и осталось-то, может быть, «пяток» и которые находятся с великими усилиями.

«Труд мой любому труду родствен», - утверждает Маяковский. Но вместе с тем он отнюдь не склонен преуменьшать значение и результаты этого труда, он сознает себя не только «слугой» народа, но и его «водителем». Ни больше ни меньше.

И вот эта роль - выразителя силы и воли класса, «слуги» его и «водителя», «двигателя пера» - эта роль необычайно трудна. «Машину души с годами изнашиваешь», - уже внешне спокойно объясняет Маяковский, продолжая свой диалог не как поэт с фининспектором, а как человек с человеком. «Все меньше любится, все меньше дерзается...» - и дальше с еще большей проникновенностью - насчет «амортизации сердца и души».

Деловой разговор о налогах, заработках и расходах переместился в такую личную сферу, когда делаются самые сокровенные признания. Признания, естественно, не только фининспектору, ведь это уже разговор человека с человеком, поэта - с читателем. И только просьба поэта подвести его «посмертный баланс» снова возвращает нас к начальной теме разговора. Отсюда начинается патетическая концовка стихотворения, замечательные строки о поэте, как «должнике вселенной», которые часто цитируются, о личных «долгах» Маяковского перед «Бродвейской лампионией», перед «небесами» грузинского села Багдады, перед Красной Армией и «перед вишнями Японии» - словом, «перед всем, про что не успел написать».

А в обращении к фининспектору интонация убеждения сменяется интонацией повелительной, интонацией требовательной: «...высчитав действие стихов, разложите заработок мой на триста лет!» Патетика финала достигает высшей точки в страстном утверждении: «И сегодня рифма поэта - ласка и лозунг, и штык, и кнут».

Не слишком ли высокая нота для концовки стихотворения, где шел деловой разговор, разговор о налогах, тарифах, балансах и т. д.? Пожалуй - да. И Маяковский снова вводит стихотворение в полемическое русло, он - последнею строфой - выпускает жало иронии: если вы считаете поэзию несерьезным делом, игрой, пользованием «чужими словесами», то - «вот вам, товарищи, мое стило, и можете писать сами!»

«Товарищи» - это не к одним фининспекторам, это и к тем, кто прочтет в стихотворении только о налогах и тарифах, о заработках и расходах и больше ничего. Мол, вам это кажется недостойным поэта, слишком бытовым, меркантильным делом? Так, может, и поэзия - явление такое же заурядное? И если кто так думает, то, пожалуйста, попробуйте сами, я не возражаю.

Маяковский считал, что стихотворение «Разговор с фининспектором о поэзии» посвящено «ощущению квалификации», но содержание его выходит за эти рамки. Однако «ощущение квалификации» нашло выражение в ярких пластических, навсегда запоминающихся образах.

«Разговор с фининспектором о поэзии» «технологической» сутью смыкается со статьей «Как делать стихи?». В начале ее Маяковский говорит о том, что ему не раз приходилось на различных диспутах «если не разбивать, то хотя бы дискредитировать старую поэтику». Это вызывало недоумение и критику:

– Вы только разрушаете и ничего не создаете! Старые учебники плохи, а где новые? Дайте нам правила вашей поэтики! Дайте учебники!

Понимая, что халтурщиков, дельцов и пролаз никакими учебниками не сделаешь поэтами, что «наставления» по писанию стихов и прозы - полная чушь, Маяковский решил поделиться своим опытом «делания» стихов как практик.

Его возмущала книга Г. Шенгели «Как писать статьи, стихи и рассказы»: это все равно, как если бы ЦК швейников издал трактат о том, как вышивать аксельбанты лейб-гвардии его величества полка.

– Зачем нужна такая затхлая книга?
– негодовал он.
– По моему мнению, это сюсюканье интеллигента, забравшегося в лунную ночь под рояль и мечтающего о вкусе селедки.

Нелепостью метафоры Маяковский подчеркивал нелепость книги - пособия по написанию стихов и прозы.

Полемика с Шенгели приобрела резкий характер. В правдинской аудитории, где поэт выступал перед рабкорами, не все были согласны с критикой книги, а Маяковский, распаляясь, потрясая книгой, говорил, что это - шарлатанское предприятие, и вычитывал из нее наиболее одиозные места в доказательство.