Маячный мастер
Шрифт:
Собираясь, он упаковал самые нужные лекарства в коробку — получилось что-то очень уж много. А как иначе, если вот-вот стукнет шестьдесят? Серёга, однако, отсоветовал брать их с собой — вот увидишь, говорил он, всё это тебе не понадобятся. Рвать надо не только с прошлыми занятиями и привязанностями, но и с прошлыми недугами. После некоторых колебаний Казаков согласился — решаться так решаться, и будь что будет…
Оксане он тоже звонить не стал. Когда Серёга осторожно осведомился — есть ли у Казакова в Москве женщина? — он скривился и неохотно признал что да, есть — но пусть здесь и остаётся. А он ограничивается посылкой СМСки с коротким, ничего не объясняющим прощанием.
Так что — пёс с ним, с отсутствием комфорта, доставки на дом и прочих благ цивилизации! Тягучие, липкие нити, пытавшиеся удержать его, затянуть назад, лопались одна за другой, и с каждым таким разрывом Казаков испытывал прилив сил, словно сбрасывал с плеч, с души сдуру взятый на себя груз — и теперь освобождался, наконец…
На работу, в останкинскую студию он ничего не сообщил. Ограничился тем, что набрал Олега Мартьянова, предупредил, что сегодняшняя запись не состоится — и попросил передать, чтобы на него больше не рассчитывали. Ничего криминального в этом не было — студия по жадности директора-владельца работала исключительно по «серой» схеме, без договоров и трудовых, и даже зарплату стали переводить на карточку, а не выдавать в конвертах всего года полтора назад. Значит, никому он ничего не должен, а что теперь упомянутому директору придётся спешно искать замену, чтобы не сорвать плотный график озвучек — ну так это ведь не его, Казакова, проблемы, верно?
— И вот здесь ты собираешься меня оставить? — Казаков скептически озирал близкий берег и каменистый мыс, на котором белела свежей краской башенка маяка. — Получше местечка не нашлось?
Сергей покосился на собеседника. А ведь Пётр неискренен –нет в нём ни следа отвращения к онежскому пейзажу, которое он изображает. Не очень-то даже и старается — в голосе знакомые по той, прошлой, жизни интонации, ясно указывающие, что на самом-то деле имеется в виду нечто прямо противоположное сказанному. Нравится ему здесь, вот что — но положение обязывает, и приходится демонстрировать эдакий интеллигентский скепсис, заимствованный из восьмидесятых, когда они, по младости своей и недомыслию принимали подобные штучки за свидетельство широты ума и независимости личности. И неважно, что Сергей видит его насквозь — ноблесс облидж[1], хоть ты тресни!
Вообще-то, отметил Сергей, Казаков стремительно возвращался к манерам их общей молодости — и не заметно, чтобы он этому противился. Да что там — он словно моложе делается, хотя до Зурбагана с его воздухом, словно насыщенным чем-то, исключающим принесённые извне недуги (замечено, услышано от мастера Валу и проверено на себе!), ещё далеко. Вот что значит вырваться из привычной обстановки, из осточертевшей рутины, отнюдь не способствующей ни душевному, ни физическому здоровью…
— Угадал, именно здесь, на этом самом мысу. Только сначала заглянем кое-куда — ненадолго, недельки на полторы-две. Отдохнёшь, погреешься на солнышке, заодно и научишься кое-чему полезному. В море, опять же, искупаешься — там оно, считай крымское, средиземноморское даже, как на каком-нибудь Капри.
На Капри, как и вообще в Италии Сергею бывать не приходилось — в отличие от Казакова, посетившего в конце восьмидесятых Венецию в качестве руководителя подростково-студенческой делегации. Но хорошо помнил, как тот же Максим Горький сравнивал средиземноморский климат и море именно с крымскими — да и итальянские пейзажи Айвазовского крепко засели в памяти.
— Это в Зурбагане вашем, что ли? — недоверчиво спросил Казаков. Сергей спрятал усмешку — ему была понятно происхождение этой недоверчивости.
— Там, где ж ещё? А ребята пока приведут маяк в рабочее состояние — электрику подлатают, домик смотрителя подправят дизель наладят, ещё кое-что по мелочам… Опять же — надо тебе показать, как там всё устроено. На Бесовом Носу, не в Зурбагане…
— Да, с ним и так всё ясно. — пробурчал Казаков. — Жопа мира, хотя и довольно живописная. Но это сейчас, осенью — а вот как как тут зимой…
— Не хуже, чем на Валааме. — отпарировал Сергей. — Монахи сколько веков там живут — и заметь, без всякого электричества! А тебе меньше года тут предстоит провести, считай, испытательный срок. Вот увидишь, даже понравится. Прикупим двустволку или карабин нарезной — будешь зайцев по снегу стрелять, их на Бесовом Носу немеряно. В Зурбагане есть оружейная лавочка– знаешь, какая там роскошь! Бронза, стволы гранёные сталь, ложи палисандровые — чисто стимпанк!
Смысл этого термина, очень популярного в двадцать третьем году и почти неизвестного в 1994-м, Сергей успел уже усвоить. Правда, «зурбаганский стимпанк» имел ярко выраженный оттенок произведений Александра Грина и выглядел куда симпатичнее миров наскоро пролистанных «Машины различий» Уильяма Гибсона и пановского «Герметикона». И, конечно, лавка «Варфоломей Гизер и сыновья. Товары для охоты и путешествий», что на улице Полнолуния — он нисколько не сомневался, что тамошний антураж сразит Серёгу наповал. Был когда-то в их словесных играх такой обязательный элемент: персонаж снаряжается для путешествия в другой мир, тщательно копается в оружейных каталогах (их роль выполняли, иллюстрированные справочники Александра Жука «Пистолеты и револьверы» и «Винтовки и автоматы»), тщательно расписывали походное снаряжение… Теперь это предстояло Казакову в самой, что ни на есть, реальности — и Сергей немного завидовал старому другу.
— Тоже мне, нашёл Соколиного Глаза, грозу саблезубых сусликов… — буркнул Пётр. Видно было, однако, что идея с охотой ему понравилась. Сергей припомнил, как в 93-м, во время первого визита на Беломорье они расстреляли по большим чёрным бакланам не меньше десятка дробовых патронов — а когда попытались сварить добытую дичь, то оказалось, что по консистенции она напоминает хорошо выдержанную подошву и воняют рыбой.
Нос «Клевера» ткнулся в низкий каменный лоб, возле которого покачивались на волнах лодки-дощанки, мятая «Казанка» и надувной туристический катамаран со снятой мачтой. И ни одной «реконструкционной» посудины — конечно, фестивальный сезон закрыт, все разъехались по домам….
По палубе простучал башмаками Валдис, с лязгом потащил с полубака на сушу узкие дощатые сходни.
— Эй, пассажиры! — позвал из рубки капитан. — Прибыли, выгружайтесь!
«Амбаркация» — так, кажется, военные моряки называют возвращение десанта на корабли? — прошла не так гладко, как было запланировано. Предполагалось, что нас заберут прямо из Москвы — точнее, с Клязьминского водохранилища, где мне уже случалось появиться после прохождения Фарватера. В тот раз помог маячный буй, на который я с помощью мастера Валу настроил «астролябию». Сейчас планировалось нечто подобное: «Квадрант» в точно рассчитанный момент возникнет ниоткуда посреди акватории, где мы должны были дожидаться его на прокатной гребной лодке — а дальше, как говорится, дело техники. Вернее сказать, непостижимой магии Фарватеров, действующей, впрочем, не хуже хорошо отлаженного часового механизма.
Но — человек предполагает, а кто-то другой располагает. Я тупо не успел завершить свои дела к назначенному времени, и мастер Валу в точном соответствии с нашими договоренностями испугал любителей парусного спорта своим внезапным появлением посреди водохранилища, я всё ещё торчал в Петрозаводске. Отправляться в Москву, не решив проблемы документов смысла не имело — а латышу Валдису понадобилась на это почти неделя сверх назначенного им же самим срока. Нет, я не в обиде, уж больно сомнительные операции пришлось провернуть, — но факт остаётся фактом: я банально опоздал. И пришлось мастеру Валуэру возвращаться в одиночку, терзаясь нехорошими предчувствиями: а вдруг чересчур бойкий ученик всё же решил остаться в своём мире, наплевав на открывающиеся в Зурбагане перспективы?