Чтение онлайн

И вот мы уже сидели в тепле, в тесноте и не в обиде, пили водочку и разговаривали о жизни в местах не столь отдалённых. Зельцер только хряпала водочку да себе под нос причитала: «Ну хоть бы год дали, хоть бы…», Паша относился ко всему без энтузиазма, с каким-то равнодушием смирения — даже терпел меня. И я его! Год, думал я, хотя бы и год, как говорят в народе нашем грубом, год не трахаться — она ведь будет, а кого ей пригласить, как не старого своего знакомого (и лучшего любовника!) — меня коленопреклонённого гения… Казалось (да и наверняка) он думал в точности о том же. Казалось, что вот только сейчас Зельцер выйдет, как мы схватимся за ножи.

Они, не стесняясь, попытались обняться и продемонстрировать публике ещё кое-что из своих отвратительных телячьих нежностей, но я подумал, что если бы сейчас у меня и была возможность, я бы не смог проявить к ней никакой нежности, а поступил бы с ней максимально грубо и грязно, и они прекратили.

Сколь мы не растягивали водочку, но она закончилась и пришла пора ложиться спать. Мне они притащили выдвижную штуковину от моего дивана, Зельцер принесла постельные принадлежности и очень долго, аккуратно и заботливо застилала мне ложе, потом сказала: «Пожалуйста», потом: «Дверь можешь закрыть», потом: «Спокойной ночи», потом: «Если в туалет, свет там знаешь где включается, да?» — схватить нож, ей в горло, повалить на пол, припасть губами и жадно глотать её горячую нехорошую кровь!.. О Господи, прости, пощади мя!

Несмотря на то, что постелька и действительно оказалась удобной («Ты мягко стелешь, / да жёстко мне спать — / ты так красиво умеешь лгать…» — я всё же по-прежнему долбопоклонник «Беллбоя»!), я долго не мог заснуть. Хотел было подрочить, но было явно не до этого. Ничего не было слышно, но я знал точно, что в последний день они должны хорошо закрепить свои отношения. Просто в первой позиции, подумал я, он ведь нормальный чувак — сделал своё дело пару раз и на боковую. Через час он зашёл в сортир и очень мощно поссал, следом за ним она — физиология, что вы хотите! У неё гепатит, а у него?.. Я ещё раз помечтал, не прирезать ли их, но тут же усмехнулся: кого там резать, кому мстить?! — две тупых полуразвалившихся от наркоты хуёвины, одну из которых завтра посадят в петушатничек, а вторая останется, сиротинушка, моя кровинушка, без института, бабок и всего на хуй никому не впёртая! Хи-ха-ха!! О возлюбленные! да-да, вы правы: он, он — кто же ещё?! — долбак О. Шепелёв будет скейпготствовать — расхлёбывать всю эту смывочную сифозную бодягу! Будет умиляться, молиться и давать деньги. Нет уж! — я, конечно, опустился, но не настолько — год почти что не бывал, не звонил, и ещё жив! — завтра же пораньше сваливаю и больше сюда ни ногой!

3.

Два дня я не находил себе места, выполняя свой зарок. Но вот она позвонила опять… Плакала, говорила, что очень по мне соскучилась и очень меня любит! Я тоже весь расслюнявился, мурлыкал, мычал и почти плакал, то и дело сбиваясь, однако, на истеричный злобный хохоток… Я был уже в деревне, но сказал, что приеду завтра, часа в четыре, жди, дорогая.

Лил дождь, и автобус сильно опоздал. Я вышел на рынке и попал в самый водопад, промок как пастушок. Звоню ей из автомата. Мужской голос, весёлый и пьяный: «А кто спрашивает Эльмиру?» Бью трубкой по автомату, пинаю стену. Вот оно, Алёша, вото — но это ещё не всё… Набираю её сотовый, сердце готово выпрыгнуть из груди — в эту грязь и мутные потоки воды!

— Ало, ты где?

— В пизде! — пьяный вокал и смех.

Хули тут непонятного, ишачок ты мой хроменький! — иди, пупочек, домой! Так нет же:

— Ну вот я приехал.

— Иди пока к Саничу — я занята!

— Ну я же к тебе…

— Часов в восемь позвони. Всё.

Отбил всю ногу об угол, купил две баклажки, и к Саше. Футбол, пиво, пельмени, всё хорошо. К одиннадцати всё равно к ней засобирался.

— Ты в своём уме, мать, вообще?!

— Я не могу.

Иду звонить.

— Привет, это я. Ну что?

— Что-о-о?! — очень пьяный вокал, — чё там твой Санич тебя отъебал?!

— Что ты несёшь?! Ты пьяная!

— Ну и хули?!

— Я же к тебе хотел, дрянь.

— Ну и хули — приезжай!..

— Ты одна?

— Адна! Всё!

Все кишки как-то свело, к горлу подкатил комок, и чуть не вырвало.

— Ладно, я поеду, Саша…

— Ну ты вообще! Я с тобой.

Выходит Сашина мать и резонно замечает, что на улице льёт как из ведра, время 12-й час и уехать отсюда невозможно — «короче, Саша никуда не пойдёт». Я хватаю рюкзачок и в путь.

Бегу по воде, ловлю мотор. Звоню в дверь, ещё, ещё, так минут двадцать… Никакого ответа. Обегаю, смотрю в окно — свет горит… Опять звоню и долблю. Проклинаю всё и вся… кто-то вышел… Она! — открывает — голая, закрываясь какой-то тряпкой, очень пьяная — увидела меня и хлобыстнула дверью около самого моего носа — очень сильно! — и ушла… Ещё звоню. Открывается дверь и появляется сосед — в трусах и с заявлением, что сейчас прибудет милиция. Дверь закрывается… Дверь открывается… Взгляд её отсутствующий, как у О. Фролова, я вхожу, она тут же куда-то уходит, полуголая… Я разуваюсь, прохожу на кухню — никого, только немыслимый срач — остатки нехилой пьяночки. Появляется она — как призрак в простыне, непонятно смотрит на меня, ехидно улыбается — «Сослу… живец… блять, нажралси!» и уходит. Я за ней, предчувствуя худшее.

В зале горит свет, страшный беспорядок, под ногами шмотки — майки, трусики, лифчики, полотенца… Она, запахнувшись простынёй, садится на диван рядом с тем, кто уже сидел там, тоже голый и полуприкрытый какой-то простыней или полотенцем, далеко назад запрокинув голову, вытянув очень длинные и массивные ножки… Рядом было глобально наблёвано.

Меня опять скрутило и затошнило. Я не находил плохих слов, подходящих для того, чтобы выразить то, что я ощущал и что я думаю об Эльмире и о себе. Кроме того, меня охватил панический ужас: а вдруг сейчас он проснётся — я не видел его лица, видел лишь его конечности и 45-го размера кроссовки в коридоре — и с пьяных глаз даст мне… или прирежет вообще.

Сел, как парализованный, на стул на кухне. Залпом допил любезно оставленное мне угощенье — граммов 150 водки. Отломил клапан у флакона духов, вылил его содержимое в «Каприкорн», развёл водой и выжрал. Затем ещё один. Потом искурил одну за одной семь сигарет — всё, что было в пачке. «Сука, ёбаная проститутка», — наконец-то сказал я и решил прирезать их, пока они в пьяном угаре…

Он зашевелился, бормоча что-то нечленораздельное. Мне захотелось немедленно свалить отсюда — но куда?! — вернуться к Саничу?! — стыдно и неприлично, товарищ! к тому же уже ничего не ходит, а на мотор бабок нет…

Делать нечего — я лёг у стола на пол и затаился. Ни о каком сне не могло быть и речи — хотя я только и думал, как бы заснуть, чтобы всё-это пропало — расстроенные чувства и плохие мысли терзали меня. Время шло крайне медленно, даже тиканье часов раздражало — казалось, вот ещё минута-другая, и я не выдержу — расшибу всё и всех — и это, единственное и неминуемое, что принесёт облегчение. Время от времени я вскакивал, со сжатыми кулаками и до боли наряжёнными мышцами рук, но тут же понимал, что «это ещё не всё», что смогу вытерпеть ещё. Необходимо было хоть чего-нибудь выпить и покурить, но ничего не было. Я ложился, замирал, «приготовляясь ко сну», но в то же время осознавал, что необходимо быть во всеоружии — в любой момент «этот пидор» может зайти на кухню, споткнуться о мои ноги… и как только он хотя бы и легонько пнёт их и вякнет что-то типа: «Э, хули за дела?!», как я молниеносно воспряну и выбью из него душу, какое бы мощное телосложенье её не защищало. Вопрос лишь в том, когда это случится…