Матросы
Шрифт:
Катюша держалась теперь особняком ото всех, ходила, выбирая глухие тропки, проложенные среди развалин. Не раз ее внимание останавливала изысканно одетая женщина, кокетливая и красивая, выделявшаяся среди всех сотрудников архитектурных мастерских. Это была Ирина.
Не знала Катюша путей, приведших эту женщину в их город. Далека была от мысли как-то объединить ее с предметом своих постоянных дум, с далеким Борисом, так страшно вторгшимся в ее когда-то беспечальную девичью жизнь.
Вот Ирина спрыгнула с автобуса. На ней яркая куртка и модные женские брюки. «Банкующие» возле конторы бетонщики и плотники засвистели, заулюлюкали. Ирина, не обернувшись ни разу, прошла в мастерские.
— Ребята, это же неприлично, — пыталась усовестить их Катюша. — Нельзя же представляться такими дикарями.
— Так она же штаны надела!
— И я надеваю.
— Ты надеваешь ватные, спецовку, а она, фря, ишь в какие вырядилась, — не унимался бетонщик в капелюхе и ватнике, подпоясанном ремнем. — Ты-то ходишь по-другому! Ишь какая цыпочка! Наблюдаю я за тобой и замечаю — на пользу тебе наша разаховая работенка. Полнеешь, круглеешь, ну как огурчик, Катенька!
Парень в капелюхе своими комплиментами доставил Катюше лишние страдания. Она краснела, отмахивалась от настойчивых приглашений «сходить в кино на веселую картину», спешила домой. Ужинала, ложилась лицом к стенке.
Однажды Галочка встретила шедшую к ним Аннушку, требовательно остановила ее.
— Что же вы все молчите? — Галочка захлебнулась от гневных слез. — Если вам Катюша не дорога, то найдутся люди, найдутся…
— Успокойся, Галя, — спокойно прервала ее Аннушка. — Не понимаю, на что ты намекаешь…
— Не надо, не надо. Что вы хитрите! Мне все рассказала Тома…
— Ах она старая сплетница! — не удержалась Аннушка. — Ей бы только сплетни по дворам разносить, людей из колеи выбивать… — Она гладила плечи Галочки и постепенно выпытывала у нее все подробности разговора с Томой. Хитрить теперь не годилось. Вездесущая буфетчица досконально посвятила Галочку во все свои предположения.
— Ладно, узнала, и хорошо. Утри слезы. Ну перестань хныкать! Скажи-ка лучше, отец не знает?
— Нет… Я запретила тете Томе говорить папе, — быстро вытерев слезы, сказала Галочка.
— Ой, так и запретила? Послушает она тебя.
— Я предупредила ее… — в словах Галочки как бы плеснулось негодующее и опасное пламя.
И у Аннушки будто открылись глаза. Совсем другая стояла перед ней девчонка, сильная, с гордым поставом головы.
— Да ты же выросла, — ахнула Аннушка, — девушкой стала…
— Ладно, — строго остановила ее Галочка. — Вы все ходите вокруг да около. А я не могу. Если хотите знать, я уже написала… Вадиму. Он честный. Хороший. Я написала ему все, и он найдет случай и пристыдит…
Тут она не выдержала и разрыдалась.
— Девочка, девочка. — Аннушка вела Галочку к дому. — Перестань, глупая. Такая уж наша женская судьба. Все обойдется. Написала и написала. Письма-то теперь не вернешь. Ящики-то железные. Мешки-то на почте с пломбами. Но каши маслом не испортишь. Решила — и ладно. Одной-то рукой и узла не завяжешь…
VIII
Письмо Галочки до глубины души взволновало Вадима. Ему впервые довелось встретиться с чем-то неожиданным и мерзким. Почему Борис промолчал, утаил от него? Раньше он бретерски похвалялся своими легкими победами над женщинами, смаковал подробности, в чем-то лгал, в чем-то ерничал. О Кате он ни разу не говорил, будто ее и не существовало на свете. Обиженный, задетый за живое и достаточно униженный, чтобы накалить себя для предстоящего объяснения, Вадим шел к условленному месту, на набережную, ко львам Адмиралтейского спуска.
В Ленинграде, как всегда, трудно ложилась зима. Синоптики училища самым подробнейшим образом разъясняли, как и почему это происходит, вводили слушателей в законы циклонов и антициклонов, температурных колебаний, указывали на значение полюсов и теплых океанских течений. Везде установлены точные законы, начертаны карты, рассчитаны формулы и даже предсказания. Человеческие отношения, что бы ни говорилось на этот счет и какие бы лекции ни читались, подчинены, к сожалению, бесконтрольной силе стихии. Как удачно началось его знакомство с Катюшей! Какие перспективы рисовал Вадим в своем юношеском воображении! Монголочка из Севастополя пленила его, сковала, отняла дар речи. И тут возьми и появись речистый Борис, знаток любовных дел, умеющий заворожить самое стойкое женское сердце. И как это ему удается?
Город насупился, намок и вполне отвечал мрачному настроению курсанта. Фонари горели впустую, все равно ни шута не видно. Только пунктирные линии, как точки из азбуки Морзе, обозначались и терялись вдали.
В наглухо застегнутой шинели, в барашковой шапке и шерстяных носках Вадим не чувствовал ни холода, ни сырости. По привычке прикасаясь левой ладонью к плоскому палашу, он неторопливо спустился по гранитным ступеням. Нева, казалось, глубоко дышала, выкатывая могучие воды к Балтике. Уровень за неделю заметно поднялся. Мост стал ниже. В тумане утонули Ростральные колонны — первые маяки петровских шкиперов.
Ленинград поднимался перед Вадимом во всей своей красоте, независимой от дождей или туманов. С таким городом хочется долго оставаться наедине, ощущать его душой и телом, раздумывать. Приятно сознавать преданность большой и сильной Родине именно здесь, в городе Ленина. Во время войны народ встал стеной, не позволил ни захватить его, ни развалить. Не упали дворцы и храмы, мосты и здания, заводы и училища — все, что создавали талантливые руки и ясный ум трудолюбивой, упорной и героической России.
Ганецкий появился незаметно:
— Мечтаете, курсант!
— Так неожиданно… — Вадим вздрогнул.
— Нервы? Рановато для вашего цветущего возраста! Здравствуй, Вадик! Итак, ты мечтал, как всегда.
— Да. Снова проникся романтикой нашего города, — казалось, он утверждал свою точку зрения в давно начатом ими споре.
Они пошли вдоль набережной, по течению реки.
— Почему ты издеваешься над романтикой? — спросил Вадим, еще не зная, как начать объяснение.