Чтение онлайн

— Между прочим, это был Тарик, — произнес он, осматривая стекла очков в тусклом свете, исходившем от приборной доски. — Неужели я тебе об этом еще не сказал? Ну так сейчас скажу: посла и его жену убил в Париже Тарик. Это его стараниями воды Сены покраснели от крови наших граждан. Повторяю, это сделал Тарик — твой старый приятель.

Габриель неожиданно ударил по тормозам, и очки Шамрона звякнули о ветровое стекло «мерседеса».

Габриель проехал через поселок Лизард-Таун и покатил по поросшей травой равнине к морю. Загнав машину на парковочную площадку рядом с маяком, он выключил двигатель. Потом они с Шамроном вышли из машины и стали подниматься по обрывистой узкой тропинке в скалы. В воздухе стоял неумолчный гул прибоя и слышались пронзительные крики морских птиц.

На краю обрыва горели окна маленького кафе. Хотя официантка сказала, что кафе закрывается, Габриелю удалось обаять ее, и она согласилась принести им два омлета и чайник горячего чая. Шамрон, продолжая изображать герра Хеллера, взял салфетку и с брезгливым видом отряхнул пыль со своих дорогих замшевых мокасин. Девушка, которая их обслуживала, носила множество блестящих браслетов, издававших при каждом движении мелодичный звон. В ее внешности было что-то от Лии; Габриель сразу это подметил, Шамрон, разумеется, тоже.

— Откуда ты знаешь, что это был Тарик?

— А ты о девушке-американке ничего не слышал? О той, которую он использовал, как прикрытие, на чьей квартире жил и которую потом пристрелил, не моргнув глазом? Тарик любит женщин. Плохо то, что конец у всех его женщин один — смерть.

— Мертвая американка, говоришь? И это все, что у тебя есть?

Шамрон рассказал ему о видеопленке, об официанте, который звонил из музея по мобильнику за минуту до того, как посол и его супруга сели в машину.

— Официанта зовут Мохаммед Азис. В компании, которая нанимала его на работу, он выдавал себя за алжирца. Но он не официант и не алжирец. Согласно нашим данным, он работает в организации Тарика вот уже десять лет. В операциях, которые проводит Тарик, он на вторых ролях — находится, так сказать, на подхвате.

Когда девушка со звенящими браслетами на руках подошла к их столику, чтобы долить в чайник кипятку, Шамрон замолчал. Потом, проводив ее глазами, спросил:

— У тебя женщина-то есть? — Шамрон любил задавать вопросы, касавшиеся личной жизни сотрудников, и никакого смущения при этом не испытывал. О своих людях он должен был знать все.

Габриель покачал головой и занялся исследованием плескавшегося в чашке напитка. Молоко на дне, заварка на поверхности — типичный чай по-английски. Шамрон положил себе в чашку три куска сахару, быстро размешал и продолжил расспросы.

— Неужели ты так и не обзавелся любовницей? Какой-нибудь вдовушкой, которую ты вечерами катаешь на лодке?

— Я женщин на своей лодке не катаю. Только Пиила.

— Ах да, Пиил. Твой сторож...

— Да, мой сторож.

— А можно ли мне поинтересоваться, почему у тебя нет подруги?

— Нельзя.

Шамрон нахмурился. Раньше он знал о личной жизни Габриеля все.

— А как тебе эта девушка? — Шамрон кивком головы указал на официантку. — Она с тебя просто глаз не сводит. Не интересуешься, нет?

— Она еще ребенок, — сказал Габриель.

— Это ты у нас ребенок. Самый настоящий.

— Да мне скоро стукнет пятьдесят.

— А выглядишь на сорок.

— Это потому, что я больше на тебя не работаю.

Шамрон стер салфеткой с губ жир от омлета.

— Может, ты не обзаводишься женщиной, потому что боишься, что Тарик ее тоже убьет?

Габриель вздрогнул, как если бы у него над ухом прозвучал выстрел.

— Если ты поможешь мне разобраться с Тариком, тогда, возможно, ты простишь себе то, что произошло в Вене. Я знаю, что ты винишь за это себя, Габриель. Если бы не тунисское дело, Лия и Дэни никогда бы не оказались в Вене.

— Заткнись...

— Возможно, если ты поможешь мне прикончить Тарика, тень Лии оставит наконец тебя в покое и ты снова сможешь зажить нормальной жизнью.

Габриель поднялся с места, швырнул на стол измятую десятифунтовую купюру и вышел из заведения. Шамрон, виновато улыбнувшись официантке, не спеша последовал за ним.

Внизу, у подножия скал, находился небольшой, покрытый сероватым песком пляж с заброшенной спасательной станцией. Из-за туч вышла яркая луна, сея серебристый свет на волновавшуюся поверхность моря. Габриель, засунув руки в карманы, смотрел на море и вспоминал Вену. В частности, день перед взрывом, когда они с Лией в последний раз занимались любовью. Это был последний раз, когда он занимался любовью с кем-либо... Помнится, Лия тогда настояла, чтобы они не опускали шторы, хотя окна спальни выходили на двор и дом напротив, и Габриель не сомневался, что соседи за ними подглядывают. Кстати сказать, Лия на это надеялась. Она находила в такого рода эксгибиционизме некое извращенное удовольствие, напрямую связанное с ее странным пониманием справедливости. Казалось, она стремилась доказать местным жителям, что евреи — пусть даже они с Габриелем были тайными евреями и выдавали себя за итальянского реставратора и его швейцарскую подругу — могут заниматься любовью и получать удовольствие в том самом городе, где их в свое время так жестоко притесняли и преследовали. Габриель помнил влажный жар ее тела и легкий привкус соли на коже. Потом он уснул, а когда проснулся, увидел Лию, которая смотрела на него широко раскрытыми глазами, сидя на краю постели.

— Я больше не в силах всего этого терпеть и хочу, чтобы это было твое последнее дело. Ты должен пойти в свой офис, потребовать отставки и заняться наконец какой-нибудь нормальной работой. Мы можем остаться в Европе, где тебя знают как реставратора. Занимайся реставрацией картин, если хочешь, но только реставрацией. Обещай мне это, Габриель, прошу тебя.

Подошел Шамрон и встал с ним рядом.

Габриель поднял на него глаза.

— Почему ты вернулся в офис? Отчего тебе не жилось в Тибериасе? Почему ты по первому же звонку примчался в Тель-Авив?

— Слишком много дел остались незаконченными. Наверное, не было еще на свете человека, который, работая в секретной службе и уходя в отставку, оставил бы все свои дела в полном порядке. Мы всегда после себя что-нибудь оставляем. Незавершенные операции, старых врагов. И они напоминают о себе, как былая любовь. Кроме того, я не мог позволить, чтобы Алсатиан и Лев окончательно развалили службу.

— Но почему ты продолжаешь держать при себе Льва?

— Потому что мне было велено его не трогать. Лев дал премьер-министру понять, что, если я попытаюсь его уволить, без скандала не обойдется. Премьер-министр же испугался, что внутренние свары могут парализовать оперативный отдел. Короче говоря, он дал слабину, и Лев остался.