Мастер сыскного дела
Шрифт:
— Но, майн либе фройнд Карл, — сладко улыбается, расшаркивается купец, — путь к вам не близок да опасен — снега, волки, людишки разбойные в лесах, через коих можно легко товаров да и жизни самой лишиться!
— Так-то оно так! — согласно кивает хранитель царской Рентереи, сам камни сквозь лупу разглядывая. — Снега много, и волки имеются, и разбойнички в лесах шалят... Но не в десять же раз за то цену ломить!
И свою называет.
Ахает Герхард Гольдман, глаза круглит, руками всплескивает, чуть волосы на себе клоками не рвет.
— А-яй!.. Разорить меня хочешь, майн либе фройнд?!
— Чай, по миру не пойдешь! — ворчит Карл. — Чай, останется чего на разживу-то!
Брошь-то ему купить хочется — хороша вещица, в самый раз для Императрицы, но больно уж переплачивать жаль.
Торгуется Карл, будто для себя покупает, хоть не для себя — для Рентереи. Видно, постарел, коли так жаден стал. Ранее, когда унтером служил да ничего за душой не имел, кроме казенного платья и палаша, то ничего ему не жаль было, даже жизни.
— Ладно, набавлю малость, да только ты боле не проси!..
Торгуются купцы, горячатся, шапками на русский манер о стол стучат, на двух языках ругательски ругаются.
— Ах, майн фройнд Карл, разве так торговлю ведут? То есть грабеж на большой дороге!
— А хошь бы и так! А хошь бы и грабеж!.. Мое слово последнее — полушки боле не дам! — рубит сплеча Карл, будто палашом головы вражьи наотмашь сечет. — Не для того я к Рентерее приставлен, чтобы деньги Государыни по ветру пущать! Коли ты не уступишь, так я сейчас к персам пойду да с ними в четверть цены сторгуюсь. У них такого добра сколь душе угодно!..
Врет Карл и не поперхнется — у купцов персидских, верно, каменья во множестве имеются, да только огранка и оправы иные, не европейские.
— Скинь, Герхард, не жалей, может, и столкуемся!
Но нет, не уступает ему саксонский купец!
А Карл — не набавляет!
Так и расстались они ни с чем! Уж было собрался саксонский купец обратно в свою Германию ехать. Да ладно, нашлись добрые люди, подсказали, растолковали, что теперь делать надобно...
— Эх, голова ты садова!.. Ты в дверь-то не ломись, коль она заперта, ты с заднего крыльца сунься! Чай, на Карле свет клином не сошелся, чай, и иные советчики у Государыни нашей имеются.
И хоть не бесплатен был совет, да окупился сторицей! Свели Герхарда с важными людьми, коих он одарил щедро подарками, дабы они за него пред Государыней похлопотали.
Те подарки взяли, обещав слово за него замолвить. Да, улучив момент удобный, шепнули царице:
— Ныне богатый саксонский купец в Санкт-Петербург пожаловал с сундуками, товарами драгоценными полными, да все никак сторговаться с Карлом Фирлефанцем, что Рентереей заведует, не может!
— А что так? — подивилась Екатерина Алексеевна.
— Не дает Карл цены! Надобно, чтобы он нас пред лицом просвещенной Европы не позорил, за каждую копейку торгуясь, будто человек подлого сословия в мясном ряду — чай, не нищие мы! Да и неверно сие! Коли теперь тот купец ни с чем возвернется, то иные сюда уж боле не поедут, отчего станем мы терпеть убыток!
И тут же, поклонившись, передали Государыне в подарок бриллиантовое колье и к нему кольцо.
Екатерина Алексеевна подарок благосклонно приняла да Карла Фирлефанца к себе призвала. Спросила строго:
— Верно ли сказали мне, будто ты с купцом иноземным никак сторговаться не можешь? Отчего ж так?
— Дюже много просит, — вздохнул Карл.
А сам на Государыню во все глаза глядит да видит на ней то самое, что он хотел да не купил, колье!
— А товар-то его хорош? — интересуется Екатерина Алексеевна.
— Врать не стану — товар добрый, — признается Карл.
— Ну так не рядись — дай сколь просят! Нам не пристало над каждой полушкой трястись! Не порть мне политику!
Понял ли?
Поклонился Карл.
— Да после, как дело завершишь, сопроводи гостя в Рентерею, дабы показать ему, что в сокровищнице нашей имеется, и все ларцы отомкни — пусть глядит, удивляется...
Вновь поклонился Карл.
А все ж таки всего подряд покупать не стал — только самое лучшее, но и не торговался уже. Лишь расписку взял:
«Сего месяца генваря, двадцать третьего дня, одна тысяча семьсот шестьдесят третьего года от Рождества Христова, получено у саксонского ювелира Гольдмана: диадема золотая, весом полфунта, что усыпана тридцатью мелкими бриллиантами, брошь сапфировая с камнем посредине да двумя помельче по краям, ожерелье золотое... За кои уплачено из казны царской девять тысяч золотых рублей, да сверх того дано сорок шкурок куницы, сорок соболей, да тридцать белки...»
А уж после гостя в Рентерею сопроводил, где, как велено было, все ларцы один за другим отомкнул — смотри, купец, удивляйся, за погляд, чай, денег не берут!
Герхард Гольдман глядел да ахал!
А чем боле ахал, тем сильнее у него глаза разгорались. Отродясь он таких сокровищ не видывал, хоть всю жизнь свою при драгоценностях состоял!
Откуда богатства сии?
— Из Персии, из Индии и из самого Китая, — отвечал Карл. — К примеру, сей великий изумруд поднесен был царю Петру Алексеевичу Муртаза-пашой, а этот привезен с далекого острова Цейлона посольством русским...
Глядит Гольдман — глаза разбегаются!
А как прознал двор про то, что купил Карл Фирлефанц для Государыни Императрицы у купца саксонского несколько вещиц, кои она на ближайшем балу надеть соизволила, тут и другие покупатели подоспели да весь товар скупили, на цены уж не глядя.
Посчитал Герхард барыш да подивился — в Европе-то он вдесятеро меньше взял...
А посчитав — крепко задумался...
Глава 8
Разговор был короток. И грозен.