Чтение онлайн

— Странное основание для подозрений. Или ты где-нибудь читал, что по статистике потомки академиков — группа риска в смысле преступности?

— Преступности с плагиаторскими мотивами — наверняка. Хотя такую статистику вряд ли кто-нибудь собирал. Ты помнишь, с какой страстью он говорил о невозможности революции в физике твердого тела? Мне тогда подумалось: «Уж не затем ли ты ее выбрал, чтобы никто не ждал от тебя эпохальных открытий?» Видишь ли, я сам сын гениального физика и хорошо понимаю, каково это — чувствовать себя бледной тенью великого родителя. И это мне еще повезло! Отца всегда интересовала только наука, а не признание его научных заслуг, поэтому за степенями он не гнался и на академический Олимп не лез. И все равно я не пошел в физику. А Лашкевич пошел. Значит, чувствовал себя достаточно сильным, чтобы потягаться с дедом-академиком. Что говорит о больших амбициях. А выбор специальности, в которой заведомо «прославиться нельзя», может говорить о том, что он «не потянул».

— Значит, по-твоему, у нас с Димкой нет амбиций?

— Научных? По-моему, нет. Заславский и так получает от жизни удовольствие. Таким, как он, нет нужды кому-либо что-либо доказывать.

— А я?

— Ты умеешь восхищаться чужими талантами. Значит, в тебе нет ни грана завистливости и стремления к конкуренции. Кроме того, ты по-настоящему испугалась за папу. Ватное нутро — это про шок, про невозможность принять и смириться. Так бывает, только когда беда случается с дорогим человеком.

— Да. Леонид Карлович — чудо! Говоришь, я не завистлива? А вот и неправда. Я всегда завидовала тому, что у тебя такой отец. Господи, хоть бы у нас все получилось! Слушай, давай сходим в церковь, поставим свечку?

— Я вообще-то неверующий, — промямлил я. Потом решительно отставил чашку. — Но ведь Ему это все равно? Пойдем!

Я довел отца до угла институтского здания и сказал:

— Слушай, я забыл у охранника паспорт. Иди к остановке, я тебя догоню.

Папа послушно двинулся дальше, а я отбежал на несколько шагов и крадучись пошел за ним.

Он дошел до обрамленной сугробами дорожки, остановился перед щитом с надписью: «ОСТОРОЖНО! ИДЕТ УБОРКА КРОВЛИ!», и, обогнув его справа, побрел вдоль красно-белой ленты ограждения. Тишину институтского скверика периодически разрывал грохот сбрасываемого с крыши снега. Дойдя примерно до середины здания, папа остановился, привлеченный коротким вскриком, поднял голову и увидел обтянутую черными джинсами женскую попку и ноги в ярко-красных туфлях с загнутыми носами и большими пушистыми помпонами. Все это великолепие — женский манекен, филейная часть — свешивалось из открытого освещенного окна, создавая полное впечатление, что на карнизе третьего этажа лежит невидимая верхняя часть женщины, которая каким-то образом выпала из окна, но в последнюю секунду успела уцепиться за подоконник. (За эту часть реконструкции я особенно переживал, ибо не был уверен до конца, что Лашкевич подманил папу к окну именно таким способом.)

Папа ахнул, нырнул под ленту, сделал два шага, замер и вдруг крикнул приглушенно, почти шепотом:

— Поленька?! Не бойся, девочка, я здесь! Я тебя подстрахую!