Чтение онлайн

– Но я хотел бы теперь здесь пожить; меня все приятели мои встречают с таким радушием, что мне желательно побыть между ними.

К счастию, все эти недоумения Лябьевых разрешила приехавшая к ним Аграфена Васильевна, продолжавшая по-прежнему жить в Москве с ребятишками в своем оригинальном доме (старичище, ее супруг, полгода тому назад помер). Лябьевы с первых же слов рассказали Аграфене Васильевне о визите и о письме Янгуржеева.

– Ах, он, жулик этакий, и к вам пробрался!
– воскликнула она.

– А у вас он бывает?
– спросил Лябьев.

– Как же!.. Сколько раз после смерти мужа наскакивал посетить меня, но я велела ему сказать, что если он будет жаловать ко мне, то я велю лакеям в шею его гонять.

– И я ему сказала через швейцара, чтобы ноги его не было у нас в доме, - подхватила Муза Николаевна, - потому что, согласитесь, Аграфена Васильевна, на все же есть мера: он довел мужа до Сибири, а когда того ссылали, не пришел даже проститься к нам, и хоть Аркадий всегда сердится за это на меня, но я прямо скажу, что в этом ужасном нашем деле он менее виноват, чем Янгуржеев.

– Ну, как же менее?
– возразил Лябьев.

– Пожалуйста, хоть теперь-то не скрывай этого! Все знают, что ты только принял все на себя!
– сказала с запальчивостью Муза Николаевна.

– Да этого черномазый-то и сам не скрывает!
– подхватила Аграфена Васильевна.
– У нас в доме хвастался: "Дураки, говорит, в воде тонут, а умные из нее сухоньки выходят!"

– Вот видите, какой он прелестный человек, - произнесла Муза Николаевна, - и после всего этого еще осмеливается писать Аркадию письма! Прочти, пожалуйста, Аграфене Васильевне письмо Янгуржеева!
– прибавила она мужу.

– Что тут? Бог с ним! Все-таки человек в несчастии!
– возразил на это Лябьев.
– Письмо обыкновенное: пишет и просит денег взаймы.

– Нет, кроме того, он говорит, что помогал тебе и ссужал тебя; а когда и чем он тебе помогал?
– горячилась Муза Николаевна.

– То есть как он мне помогал!
– отвечал, усмехнувшись и покраснев немного в лице Лябьев.
– Он мне советовал и даже учил меня играть наверняка, говоря, что если меня по большей части обыгрывали таким способом, так почему и мне не прибегнуть к подобному же средству.

– И как же ты после этого еще колеблешься, быть ли с ним знакомым или нет?
– допрашивала Муза Николаевна.

– Я не в этом колеблюсь, - отвечал Лябьев, - но уверен только в том, что Янгуржеев от меня не отстанет.

– Как же он от тебя не отстанет?
– спросила уже Аграфена Васильевна.

– А так, что поймает меня в каком-нибудь обществе; наговорит мне, может быть, любезностей, от которых трудно будет отвертеться, или, наоборот, затеет со мною ссору и наговорит мне таких дерзостей, что я должен буду вызвать его на дуэль.

– Вот это умно будет с твоей стороны, очень умно! Чтобы тебя опять в солдаты разжаловали!
– воскликнула Муза Николаевна, и на ее глазах показались слезы.

– Я, конечно, этого не сделаю теперь, - поспешил ее успокоить Лябьев, но все-таки может выйти скандал.

– Где же это он поймает тебя?
– вмешалась снова в разговор Аграфена Васильевна.

– Везде я могу его встретить; он, вероятно, по-прежнему бывает всюду, сказал Лябьев.

– Ну, нет, дяденька, это шалишь!
– возразила Аграфена Васильевна.
– Его теперь никуда не пускают, да ему не в чем и показаться-то прежним знакомым своим: у него сапог даже порядочных нет; по кабакам он точно что шляется. Я вот, сюда ехадчи, видела, что он завернул в полпивную, но ты по кабакам-то, чай, не ходишь?

– Слава богу, пока еще не хожу, - отвечал, усмехнувшись, Лябьев.

– Ну, так что же? Стоит ли и разговаривать об этом черномазом дьяволе?
– отозвалась Аграфена Васильевна, но это она говорила не вполне искренно и втайне думала, что черномазый дьявол непременно как-нибудь пролезет к Лябьевым, и под влиянием этого беспокойства дня через два она, снова приехав к ним, узнала, к великому своему удовольствию, что Янгуржеев не являлся к Лябьевым, хотя, в сущности, тот являлся, но с ним уже без всякого доклада господам распорядился самолично унтер-офицер.

– Если вы, ваше благородие, будете шляться к нам, так вас велено свести вон тут недалеко к господину обер-полицеймейстеру, - сказал он, внушительно показав пальцем Янгуржееву на обер-полицеймейстерское крыльцо.

Калмык ни слова не возразил на это и ретировался назад, так как последнее время он сильно побаивался обер-полицеймейстера, который перед тем только выдержал его при частном доме около трех месяцев по подозрению в краже шинели в одном из клубов, в который Янгуржееву удалось как-то проникнуть.

Аграфена Васильевна нашла, впрочем, Лябьевых опечаленными другим горем. Они получили от Сусанны Николаевны письмо, коим она уведомляла, что ее бесценный Егор Егорыч скончался на корабле во время плавания около берегов Франции и что теперь она ума не приложит, как ей удастся довезти до России дорогие останки супруга, который в последние минуты своей жизни просил непременно похоронить его в Кузьмищеве, рядом с могилами отца и матери.

Доказательством тому, сколь тяжело было Сусанне Николаевне написать это письмо, служили оставшиеся на нем явные и обильные следы слез ее.

Аграфена же Васильевна это известие, с своей стороны, встретила почти до неприличия равнодушно.

– Ну, бог с ним!.. Что тут старикам самим маяться и других маять! проговорила она.

– Мы, конечно, - сказала Муза Николаевна, - не столько о смерти Егора Егорыча сокрушаемся, сколько о Сусанне, которая теперь должна везти гроб из этакой дали.

– Что ж за важность, довезет!
– сказала и на это совершенно безучастно Аграфена Васильевна.
– Я так тело-то моего благоверного на почтовых отмахала в Тулу, чтобы похоронить его тоже в селе нашем.