Маски
Шрифт:
— Правильно, так и было, — донесся из коридора женский голос.
Потом в комнату вошла молодая женщина в халате.
— Это соседка моя, Лапшина, — сказала Анна Гавриловна.
— Здравствуйте, — сказала соседка. — Я от себя тоже кое-что могу добавить. Вам про валенок Анна Гавриловна не говорила?
— У нас не та тема, — сказал корреспондент.
— Та самая, — ответила соседка. — Что же я, не слышала? Вот тут как-то целый день во всем доме воды не было. И почему отключили? Канализация засорилась. У Севрюковых свадьба была, а после нее они собрали все, что осталось, — и в канализацию. И чего уж потом из этой трубы не доставали! Кости, корки, даже кусок валенка. Откуда он взялся — черт его знает! Ну, натурально, войлок и войлок… А с елками что было? Новый год, хороший праздник, все елки наряжают. В какую квартиру ни войди — все чинно, красиво, и игрушки кругом блестят. Потом праздник кончился, игрушки в коробки попрятали, а елки знаете куда выкинули? В мусоропровод. Сложат елку и суют ее туда, а она там растопырится, ну и засор. Палкой не пробьешь!
Корреспондент сидел и сочувственно кивал, а потом сказал:
— Анна Гавриловна, у меня к вам последний вопрос…
— А ко мне нет? — перебила его Лапшина. — Я еще про кроликов хотела рассказать. Мыслимое ли дело — в большом новом доме кроликов на восьмом этаже разводить?
— Товарищи, у меня пленка кончилась, — объявил корреспондент. — Больше записывать не могу.
— А мы и без пленки говорить можем, мы люди но гордые, не обязательно, чтобы нашими голосами, — ответила Лапшина и вдруг всплеснула руками: — Ой, у меня молоко на плите!
Буквально через минуту Лапшина вернулась в комнату, лицо у нее было бледное, а глаза бегали.
— Что, убежало? — спросила Анна Гавриловна.
— Нет, не молоко. Вода! Опять Масюков про ванну забыл…
Любке везет…
Люба Мотылькова сидела за своим рабочим столом и листала журналы.
— Ой, девочки! — вдруг воскликнула она. — Ужасно чудно: в Новой Зеландии здороваются совсем не как у нас. Встречаются и трутся носами…
«Девочками» были коллеги Мотыльковой — сотрудницы справочной научной библиотеки.
Старший референт Капитолина Капитоновна повернулась к Любе и строго посмотрела на нее поверх очков: она не терпела, когда ее отвлекали.
Но дисциплинирующий взгляд Капитолины Капитоновны на Мотылькову действия не произвел, и через несколько минут она снова нарушила сосредоточенную тишину референтского зала:
— Вот это да! Никогда не подозревала. Оказывается, стрекоза имеет на каждой ноге по три уха. У нее пять глаз и два сердца. Последнее схоже со мной…
Капитолина Капитоновна сдернула очки и раздраженно сказала:
— Ну, знаете!..
Может быть, и дальше продолжала бы удивлять Мотылькова своих товарищей новостями, но вошла курьерша и объявила:
— Младшего референта Мотылькову к директору!
Люба скрылась за стеклянной перегородкой, отделявшей референтский зал от кабинета директора. Вернулась она только через полчаса.
Первым ее увидел молодой сотрудник, которого все звали Валерием или Лерой. Он был очень юн, и отчество не приклеивалось к его имени, не говоря уже о фамилии, которую знали, видимо, только в отделе кадров.
— Ну, что там было? — спросил Лера.
— Молодым везде у нас дорога, — ироническим тоном произнесла Мотылькова, — Как обычно, Юрий Карпович давал интервью…
Лера погрустнел: на образном языке Мотыльковой «давать интервью» значило то же самое, что «устраивать разнос», «давать нагоняй».
Молодой референт был явно неравнодушен к Любе. Впрочем, каждый мужчина в его возрасте и холостяцком положении испытывал бы то же самое. Нежный овал лица, васильковые глаза и обаятельная улыбка, в которой воплощались наивность, невинность и кокетство, не могли не ввергнуть его в лирику и задумчивость.
Застенчивый и несмелый Лера чувство свое пытался скрывать. Но кое-что все-таки ускользало от его контроля.
Мотылькова делала вид, что ничего не замечает. Впрочем, не замечать ей приходилось многих.
Пожалуй, единственным человеком, избавленным от гипнотического влияния Любиных глаз, был директор Юрий Карпович, мужчина средних лет, с маленькой бородкой и очень толстой нижней губой.
Когда у Юрия Карповича начиналось с Мотыльковой очередное «интервью», он старался держаться спокойно, называл ее Любой, даже Любочкой, терпеливо объяснял, в чем и где она ошиблась.
Видя, что над нею сгущаются тучи, Люба пускала в ход свою улыбку. На какое-то мгновение лицо Юрия Карповича добрело, светлело. Но директор быстро ловил себя на этом и спохватывался.
— Довольно очарования! — кричал он истошным голосом человека, отпугивающего от себя черта. — Любовь Петровна, давайте будем серьезны.
Если директор обращался по имени-отчеству, значит, он рассердился. При этом губа его несколько отвисала. На следующем этапе разговора она отвисала еще больше, и Юрий Карпович, хрипя от волнения, выговаривал по слогам:
— То-ва-рищ Мо-тыль-ко-ва…
Это бывало тогда, когда Люба начинала защищаться:
— Ну конечно, вы вообще не любите молодых.
«Такое нежное, изящное существо, — думал про себя Юрий Карпович, — но сколько же в нем нахальства! И главное, знает, как обороняться: „Молодых не любите“. Или еще: „Не чувствую помощи коллектива“».
— Ну какая же вам, товарищ Мотылькова, помощь, если вы пишете «метлахская шкатулка»! — кипятился Юрий Карпович. — Шкатулки бывают палехские. А метлахские — знаете, что такое?
Люба смотрела на директора широко открытыми глазами. В них, как в майском небе, были синева и пустота.
— Метлахские — плитки, которыми выстилают пол в туалетах.
— Хорошо, буду знать…
— Ну, вы хоть бы в энциклопедию посмотрели…
— А там разве есть? — искрение удивлялась Мотылькова. — Почему же Капитолина Капитоновна мне не подсказала?
Люба всегда была права. По ее мнению, кто-то постоянно должен был ей помогать. В чью-то обязанность входило подсказывать, напоминать, наталкивать, советовать, предупреждать.