Маски
Шрифт:
Дмитрий Степанович повернулся и ощутил тупую, ломящую боль в голове. Отчего же болит голова? Ах, да, вчера он был у одного приятеля, сын которого только что окончил музыкальную школу. Ну, и по этому поводу…
Приятель — хороший, заслуженный человек, обидеть его было нельзя. Порыжелов к нему поехал. Правда, с опозданием. Когда он появился перед пиршественным столом, все гости закричали:
— Штрафную Порыжелову!
Дмитрий Степанович пить не хотел, стопку пригубил и отставил. Но это незамеченным не прошло. Приятель, отец окончившего музыкальную школу, возмутился:
— Брось ты эти штучки, Дима! У нас такая традиция — пить до дна.
И Порыжелов пил. Потом как-то добрался домой.
И после всего этого — такой сон.
Чем его объяснить? Видимо, тем, что у Дмитрия Степановича появилось желание нарушить традиции. Он просто устал от них. Надо же когда-то и трезвым быть!
Пузырев (рассказ ревизора)
Образ жизни у меня кочевой. Езжу по городам, ревизии провожу. И столько людей разных встречать приходится и говорить с ними, что всех и не упомнишь.
Иду иногда по улице какого-нибудь областного центра, а меня окликают, руку протягивают:
— Здравствуйте!
Здороваюсь, смотрю на собеседника. Лицо вроде знакомое, а вот где видел, не знаю, и по фамилии назвать не могу.
А недавно бродячая судьба снова столкнула меня с Пузыревым. Ну, этого забыть невозможно.
Впервые я пожал ему руку несколько лет назад, когда ревизовал республиканскую базу тары. Если не ясно, уточню: база снабжает разные организации бочками, ящиками, бумажными мешками и всякими прочими емкостями.
Застать на месте ее управляющего было просто невозможно. Мне говорили: «Пузырев в облисполкоме», «Пузырев на сессии», «Пузырев на комиссии».
Я звонил и туда и сюда, но обнаружить этого неуловимого человека не мог нигде.
«Какая странность, — думал я, — с министром легче встретиться, чем с этим хранителем бочек и бумажных мешков!»
Мои раздумья прервал старичок вахтер:
— В исполкоме, вам сказали, наш Виктор Васильевич? А вы прямо туда и ступайте. Он где-нибудь в коридоре на подоконнике сидит, ногами болтает. Любит он там бывать…
Заметив мое недоумение, старичок добавил:
— Идите, идите. А как опознать его, сейчас скажу: высокий такой, с лысинкой, но моложавый. Костюм в полоску.
Приметы оказались точными. Пузырева я нашел на втором этаже. Он сидел на подоконнике и вел тихую беседу с каким-то мужчиной. Судя по тому, что оба непрестанно улыбались, речь шла о приятном и веселом.
— Простите, вы будете Пузырев? — спросил я обладателя полосатого костюма.
— Да, — ответил он, и улыбка мгновенно исчезла с его лица. Оно выражало теперь великую серьезность, даже государственную озабоченность.
Потом я видел Пузырева еще несколько раз, и «секрет подоконника» мне стал ясен. Тарная база страшно тяготила Пузырева. Он жаждал деятельности более широких масштабов. Но поле для нее ему не предоставляли.
Тогда Пузырев решил сам поднять свою личность. Пусть люди думают, что он больше и выше, чем есть на самом деле.
Приходит человек к управляющему базой, а ему конфиденциально, полушепотом сообщают: «Пузырев наверху!» Ага, значит, он там нужен. Значит, «наверху» к нему есть особые дела.
А Пузырев на подоконнике.
Впрочем, это сидение имело и другой плюс для Виктора Васильевича. Составляется, например, в исполкоме какая-нибудь комиссия. Один отказался, другой болен, третий в отъезде. И вдруг кто-то спохватывается:
— Постойте, я сейчас Пузырева видел. Если он не ушел…
Но Виктор Васильевич всегда под рукой.
И вот Пузырев уже «нагружен». И вот на лице его эпическая задумчивость. И он говорит басовито:
— Тут надо, понимаешь, вникнуть…
А потом встречает на улице знакомых и неутешно сокрушается:
— Дыхнуть не дают! Еще в одну комиссию включили…
Обычно спокойный, уравновешенный, Виктор Васильевич терял эти качества в дни, предшествовавшие торжественным заседаниям. Переживал, куда дадут билет. Не дай бог, на балкон. Да и в партере не все ряды устраивают. Дальше пятого ряда — уже позор.
И если Пузыреву вручали билет в шестой, он бледнел и срывающимся голосом говорил, что это интриги, подкоп под авторитет его учреждения…
Не желая быть интриганами, распределители билетов сажали Пузырева в третий ряд, по соседству с руководством.
Особенно огорчили Пузырева перед Восьмым марта: загнали на второй ярус. Но он, конечно, отстоял авторитет учреждения и в конце концов держал в руке пурпурно-глянцевую бумажку с действительно достойным адресом: «Ряд 2, кресло 15, середина». И оказался единственным мужчиной среди женщин, которым в этот день были отведены самые почетные места.
Это, конечно, дало пищу для злых языков. Но потом забылось. И Пузырев по-прежнему находился по соседству с руководством. И на стадионе во время футбола. И на открытии фотовыставки. И даже… на похоронах.
Он стоял скорбный, монументальный, и снежинки тихо таяли на его лысине.
А незнакомые люди легонько толкали друг друга в бок:
— Кто этот, такой солидный, рядом с секретарем?
Словом, Виктор Васильевич умел «показаться», «появляться, где надо», «подать себя».
Это умение и искусство — сказать иногда с некоторой небрежностью:
— Что? Спрашиваете, чем вчера занимался? Да так, писал статью для «Правды». Пристали: напиши да напиши…
При этом он допускал некоторые неточности: «Правда» имелась в виду не центральная, а местная и писал он не по просьбе редакции, а по своей доброй воле, и не сам, а поручил сотруднику, и это была не статья, а опровержение.