Чтение онлайн

Я поспешил обнять Эмигдио: он стоял в дверях, являя собой невообразимо потешное зрелище. Описать это просто немыслимо.

На моем друге была фетровая шляпа нежно-кофейного цвета, по праздникам украшавшая дона Игнасио, его отца, еще в дни молодости. То ли шляпа была Эмигдио тесна, то ли он считал это элегантным, но сзади поля ее находились под прямым углом к его длинной загорелой шее. Невероятная худоба; жидкие подстриженные бачки в сочетании с буйной запущенной шевелюрой; желтое лицо, все в струпьях от солнечных ожогов; воротничок рубашки, безнадежно потонувший между оттопыренными лацканами белого жилета; руки, стянутые узкими рукавами синего камзола; шерстяные панталоны с широкими сафьяновыми штрипками и начищенные ботинки оленьей кожи – всего этого было более чем достаточно, чтобы вызвать восторг Карлоса.

В одной руке у Эмигдио была пара огромных шпор, в другой – внушительных размеров посылка для меня. Я поспешил освободить беднягу от этого груза, бросив между делом свирепый взгляд на Карлоса, который, кусая подушку и заливаясь слезами от хохота, катался по своей кровати, – ведь мне и самому немалых усилий стоило удержаться от смеха.

Поздоровавшись, я пригласил Эмигдио отдохнуть в маленькой гостиной; он уселся на пружинный диван и, почувствовав, что погружается в бездну, в ужасе стал хвататься руками за воздух, но, не найдя опоры, кое-как выкарабкался сам и, уже стоя, произнес:

– Что за дьявольщина! Этот Карлос никогда не образумится. Подумай только! Всю дорогу хохотал и потешался надо мной. А теперь и ты?… Все вы тут просто черти какие-то! Знал бы ты, что со мной сегодня проделали…

Карлос, воспользовавшись предлогом, вышел из спальни, чтобы послушать, и теперь мы оба могли веселиться вволю.

– Полно, Эмигдио! – сказал я нашему гостю. – Садись в кресло, тут нет никаких ловушек. И научись не обращать внимания на шутки.

– Шутки-утки, [15] – откликнулся Эмигдио и присел с опаской, будто ожидая нового подвоха.

– Что же с тобой проделали? – давясь от смеха спросил Карлос.

– А ты не видел? Лучше уж не рассказывать.

– Но почему? – безжалостно настаивал Карлос, положив ему руку на плечо. – Расскажи.

Эмигдио уже совсем разобиделся, и нам стоило немалого труда успокоить его. Один-другой бокал вина и несколько сигар скрепили наше перемирие. По поводу вина земляк заметил, что апельсиновая настойка, которую готовят в Буге, гораздо лучше, не говоря уж о зеленой анисовой из харчевни в Папоррине. Наши отличные сигары показались ему куда хуже его собственных, скрученных из сухих платановых листьев и приправленных для запаха мелко нарезанными листьями смоковницы и апельсинового дерева.

Через два дня наш Телемак [16] был уже прилично одет и вполне отшлифован при помощи маэстро Иларио; и хотя модное платье было ему неудобно, а новые башмаки так тесны, что искры из глаз сыпались, он, подстрекаемый и тщеславием и Карлосом, вынужден был подчиниться тому, что называл настоящей пыткой.

Поселившись в одном пансионе с нами, он немало веселил пас во время послеобеденных бесед, рассказывая нашим хозяйкам о своих дорожных приключениях или излагая свои соображения по поводу поразивших его городских достопримечательностей. Вне дома дело обстояло хуже, поскольку мы вынуждены были предоставить друга собственной участи, а вернее, насмешливой наглости скорняков и торговцев вразнос, которые, едва завидев Эмигдио, осаждали его со всех сторон, наперебой предлагая седла, сбрую, кожаные штаны для верховой езды, уздечки и всяческую заваль.

К счастью, Эмигдио уже закончил все свои дела и покупки, когда выяснилось, что дочь хозяйки дома, бойкая и легкомысленная хохотушка, влюблена в него по уши.

Карлос, не задумываясь, убедил нашего друга, что до сих пор Микаэлина сурово отвергала ухаживания всех постояльцев. Но дьявол, который никогда не дремлет, подстроил так, что Эмигдио однажды вечером застал в столовой коварного насмешника вместе со своей возлюбленной за любезной беседой; оба думали, что бедняга давно спит: пробило десять, а в это время он обычно видел уже десятый сон; привычка рано ложиться была понятна, ведь вставал он с рассветом, хотя бы его и трясло от холода.

После того как Эмигдио увидел и услышал то, что лучше бы ему для собственного и нашего покоя не видеть и не слышать, он решил поскорее отправиться в обратный путь.

На меня ему жаловаться было нечего, и в ночь накануне отъезда он разговорился со мной и отвел душу.

– В Боготе нет настоящих сеньор, – сказал он. – Все эти девицы просто… завзятые кокетки. И зачем только ей это было нужно? Я даже не попрощаюсь с ней. Что говорить! Лучше наших девушек нет никого. А здесь одни козни да подвохи. Посмотри только на Карлоса: строит из себя невесть что, ложится в одиннадцать ночи и стал еще большим задавакой. Не имей с ним дела. Я уж все расскажу дону Чомо, пусть всыплет ему как следует. А ты молодец, только о своих занятиях и думаешь.

Наконец Эмигдио уехал, и развлечению Карлоса и Микаэлины пришел конец.

Таков был, в сущности, честнейший и добродушный парень, к которому я приехал в гости.

Я ожидал, что он появится из дома, но, услыхав его голос у себя за спиной, обернулся и увидел, как он перепрыгнул через ограду патио.

– Наконец-то, обманщик! А я уж думал, что так и буду ждать зря. Садись, я сейчас.

И он принялся отмывать в дворовой луже перепачканные кровью руки.

– Ты что делал? – спросил я, когда мы поздоровались.

– Сегодня день забоя, а отец с рассветом уехал на пастбище, вот я и управлялся один, только негры помоги, ли: горе, а не работа. Но сейчас я уже свободен. Мать очень хочет тебя видеть; пойду скажу, что ты приехал. Не знаю, выйдут ли девочки, они стали совсем дикарки.

– Чото! – крикнул он, и вскоре появился полуголый негритенок с курчавыми волосами и высохшей, изуродованной шрамами рукой.

– Напои этого коня и почисть моего гнедого.

Эмигдио внимательно осмотрел мою лошадь и, обернувшись ко мне, воскликнул:

– Хорош караковый!

– Где это так изувечил руку парнишка? – спросил я.

– Закладывал тростник в мельницу: такой уж парень! Только и годится за лошадьми смотреть.

Вскоре стали накрывать стол к завтраку, а я тем временем беседовал с доньей Андреа, матерью Эмигдио, которой все те четверть часа, что мы оставались вдвоем, видимо, не терпелось поскорее сбросить с плеч стеснявшую ее с непривычки скромную шаль без бахромы.

Эмигдио надел к столу белую куртку; прежде чем мы сели, принаряженная негритянка подала нам расписной таз с водой для мытья рук; через плечо у нее висело искусно расшитое полотенце.