Чтение онлайн

– Врешь! Ну-у, чей?

– Твой! Ломай! Ломай! Думаешь, рук жалко! Ломай!

Глаза Аграфены краснеют, но слез нет:

– Ломай! Души!

Корнею кажется, она не вынесет боли, вот-вот сознается и будет ползать у него в ногах. Он ждет этого и боится, а исступленный голос Аграфены вое стегает и стегает его по лицу:

– Ломай! Режь! Режь!

Он сипит:

– Ты правду, правду! Может, силком кто, а?

– Ни с кем!

– Может, встретил кто, одна ходишь...

– С отроду! Ни с кем!

Корней отпускает руки, отворачивается, но Аграфена ловит его за рубаху и дергает:

– Нет, ты стой! Вот смотри!

Она вскидывает ко лбу руку и тянется к небу:

– Пусть мои кости земля выкинет из могилы, если вру. Землю буду есть, твой Зосима. Не веришь? Сам, может, таскаешься...

Она ничком валится на землю и причитает. Корней идет от нее за шалаш, садится там и виновато глядит себе под ноги.

VI

Пожарищем надвигается вечерняя заря. Ветер вавевает пыль. Серое выветренное перекати-поле прыгает вдалеке через травы, натыкается на репейник, дрожит в не может вырваться из колючек.

– Му-у-у!
– трубят где-то быки.

Корней из-за угла шалаша косит глазом на неподвижную Аграфену и идет к колодцу. Теплая жердь быстро уходит за сруб. Вода раз за разом шумно падает из ведра в корыто и пенится золотом.

Вдали сверкают рога быков. В крепнущем реве барахтаются крики Зосимы и Онуфрия:

– Гей! гей!

– Да куда тебя несет?!

Аграфена тоже идет к колодцу, горстями зачерпывает из корыта воду, смывает следы слез и за шалашом утирается подолом рубахи.

Голоса детей и рев быков уже рядом. Надо напустить на лицо улыбку, а улыбки нет. Аграфена стелет дерюгу и склоняется к принесенной корзине.

Быки грузно спешат на скрип журавля, сворачивают к Аграфене и обнюхивают ее. Из-за них выбегает серый, запыленный Онуфрий:

– Пришла уже?!
– и, бросив кнут, кидается к ней.

Она снимает с него шляпу, глядит в обожженное зноем лицо, гладит плечи и шепчет:

– Пришла, пришла...

– Давно?

– Только что...

Подходит и Зосима. Аграфена целует его в лоб и спрашивает:

– Жив, здоров? Вот и хорошо, у меня дома тоже хорошо все.

Ее голос настораживает Зосиму, и он угрюмо бредет к отцу. А Онуфрий уже стоит перед корзиной на коленях:

– Пирожков принесла?

– Принесла, вот, на...

– Э-э, и кукурузы?

– И кукурузы.

– И огурцов?

– Всего принесла,

– Вот хорошо...

Онуфрий вое пробует и, как маленький, лепечет о том, как его обидел отец, что было ночью. Аграфена вздыхает.

Из связанного комка капустных листьев сочится красный сок и красит ее пальцы.

– У-у, и вишен принесла?

– Давай котелок!
– кричит от колодца Зосима.

– Неси, сынок!

– А-а, ну их!

Аграфена берет котелок и идет к колодцу сама. Корней и Зосима покрикивают на быков и перекидываются словами о минувшем дне, о встречах в степи. Быки пьют воду медленно, вскидывают влажные морды и опять тянутся к корыту. У Зосимы лицо настороженное, у Корнея виноватое. "Опомнился", -решает Аграфена. Корней из ведра льет в котелок воду. Аграфена сутулится под его взглядом и на ходу кричит Онуфрию:

– Будет тебе! Ужинать не захочешь!

– Вишни наши? И, возьми меня домой.

– Нельзя.

– На один день возьми! Сто годов потом не буду проситься.

– Отца проси.

– Нет, ты ему сама скажи, а? А то я сам прибегу...

– Дороги не найдешь.

– Я? Вот не пустит, возьму и прибегу. Поживу дома день, наемся всего в саду, на огороде и вернусь.

– Ну, ну...

Аграфена разводит костер и раскладывает на свитке принесенное чистое белье.

Зосима от колодца видит это, моется, подрагивая, за шалашом меняет рубаху и садится у костра. Аграфена мельком поглядывает на него и думает: "В самом деле, черный... И в кого бы он такой?"

– Мешай в котелке, - говорит она ему и, схватив Онуфрия за руку, ведет к колодцу. Тот упирается, кричит.

Она снимает с него рубаху, смачивает водой лицо, уши, шею и намыливает их.

– Глаза ест! Ой, глаза ест!

– А ты водой, водой на них. Вот так.

– Да будет! Холодно!

Аграфена, не разгибаясь, глядит на идущего от загона Корнея, хочет вымыть Онуфрию ноги, но тот вырывается и убегает. Она гонится за ним, смех путает его ноги, и он отдается ей в руки.

– Ну, не надо ноги мыть, - шепчет она.
– Так что ночью у вас, говоришь, было? Только тихо говори.

Она причесывает Онуфрия, жадно вслушивается в его шопот об объездчике, о словах Корнея у кургана и с облегчением целует влажный лоб, глаза.

– Эй, ужина-а-ать!

Степь по-вечернему откликается на крик Зосимы.

– Идем, сынок, идем.

Запад стал уже лиловым, на востоке вспыхивают звезды. Корней ест нехотя и, чтобы нарушить тягостное молчание, роняет:

– Сегодня тумана не будет.

– Не будет, - подтверждает Зосима.

По небу крадется полоска света, облако становится похожим на снеговую гору, и золотой рог месяца вспарывает его вершину. Звезды тускнеют. Онуфрий уже сыт, - он подносит к губам ложку и дует, дует, будто бы в ней расплавленное олово. Аграфена то и дело вытирает в уголках рта и носит взад и вперед почти пустую ложку.

Никогда так скучно не проходил у костра ужин. Ни смеха, ни слов матери.

Кукуруза и вишни оживляют Зосиму. Он мелкими белыми зубами скашивает зерна, с наслаждением высасывает из кочанов сладкий сок, щелкает языком и оборачивается к матери:

– Зимой кукуруза будет?

– А то как же, я насушу.

И опять молчание. Отчетливо слышна перекличка перепелов. Корней смахивает с бороды зерна кукурузы, бормочет:

– Собаку не забудьте накормить, - и идет к загону.

В волосах его путается свет месяца. Взгляды Аграфены и Зосимы как бы обжигают его. Он идет быстрее, садится за загоном, обхватывает руками колени и встряхивает головой: