Мара
Шрифт:
– Вот оно! – заорал он. – Мы на верном пути!
С сухим шипением почти в край могилы ударила новая молния, а следом раздался страшный грохот, от которого разом заложило уши. При ослепительной вспышке Десяткин увидел в руках старика большое блюдо.
В этот миг очередная молния вонзилась прямо в могилу. Запахло горелым мясом, и Валера в ужасе бросился ничком на землю.
Хлынул проливной дождь. Молнии перестали жалить иссохшую землю – гроза ушла дальше. Теперь водяные струи низвергались с небес водопадом.
Валера пришел в себя, поднялся с земли и подошел к раскопанной могиле. Старика в ней не было.
Вначале Десяткин подумал, что тот уцелел, и принялся лихорадочно водить фонариком по мокрой земле. Потом подошел к машине. Но и там старика не оказалось.
«Где же он? – лихорадочно соображал Десяткин. – Допустим, его убило молнией, но ведь труп должен же остаться? Куда он провалился?»
И тут Валера увидел… ее. Перед ним стояла Мара. Несмотря на тьму, он отчетливо различал ее лицо, провалы глаз, едва заметную усмешку. Он не смог бы сказать, во что она одета, да и одета ли вообще. Но было ясно: вот она стоит и смеется над ним, дураком, так глупо польстившимся на мифические сокровища и угодившим в ловушку, из которой не вырваться.
– Теперь я всегда буду с тобой, – скорее понял, чем услышал он.
Вспышка. Ярчайший розовато-сиреневый свет. Сноп искр – и все исчезло. Осталась только степь, заливаемая дождем, и мрак, а посреди он, Десяткин, – словно палец, торчащий из земли.
Валера открыл глаза, когда июльское утро было в самом разгаре. Ярко светило солнце. Еще чувствовалась утренняя свежесть, но жара пришла быстро и необратимо. Он взглянул на часы. Около десяти. «Ничего себе, продрых». Десяткин отворил дверцу и вылез из машины. Вокруг было по-прежнему пустынно, лишь поодаль по высохшей желтой траве прохаживался чибис. Десяткин посмотрел в сторону глупой птицы и нахмурился: своим присутствием чибис нарушал привычный порядок вещей, ведь место его на болоте. Валера глянул еще раз: птица определенно что-то напоминала. Что-то нехорошее. Но вот что именно? Он попытался вспомнить, но ничего не приходило на ум.
Наскоро умывшись из канистры, Валера решил пробежаться. Побегав вокруг машины, он поднялся на дорожную насыпь и побежал трусцой. И вдруг заметил прямо напротив тополей странный предмет, похожий на высунувшийся из земли огромный палец, направленный в небо. Валера приблизился к непонятному предмету. Оказалось, могильная пирамидка. И снова он почувствовал, что с этим памятником связано что-то загадочное и страшное.
«Переутомился, – решил Валера. – Однако надо ехать». Он сел в машину, завел мотор и покатил… в неведомый Чернотал.
Дорога пролегала по степи, ровной и гладкой, словно обеденный стол. И вдруг впереди Десяткин увидел черную точку.
«Автомобиль, – догадался он, – движется навстречу…»
Машина приближалась, и скоро Валера уже мог различить, что это «БМВ». «Уж не та ли бээмвушка, что обогнала меня вчера», – с некоторой тревогой подумал антиквар.
Он сбавил скорость. «БМВ» – тоже. Теперь машины медленно ехали навстречу друг другу, и очень скоро Десяткин смог рассмотреть водителя. Это была женщина. Валера всмотрелся – и похолодел. В мгновение ока перед ним пронеслись все события, случившиеся за последнее время. Собственная квартира… Психушка… Старый посад… Заброшенное имение… И наконец – грозовая ночь возле могилы…
«Теперь я всегда буду с тобой», – вспомнились слова этой…
Он смотрел на лицо за лобовым стеклом «БМВ». Оно, казалось, улыбается ему. Улыбается приветливо и снисходительно, точно старому знакомому. Мара была все так же красива. И не просто красива – прекрасна, как июльское утро. Она ждет его. Десяткин вспомнил ее ласки: неожиданное наслаждение и острая боль… Ничего подобного ему испытывать до этого не доводилось.
«И это может повториться в любое время, – пронеслось в голове. – Хочешь сейчас, прямо здесь, в степи?.. Ты никогда раньше… Нагие тела… под обжигающим солнцем. Его ли это мысли или не его… Ты получишь очень многое, – звучало в ушах, – деньги, драгоценности… Ты будешь… будешь…»
Едет он или стоит? И где «БМВ»? Да вон же, приближается с черепашьей скоростью. Но как же можно на таком расстоянии различить лицо? Да нет же!.. Она рядом! Но разве это молодая красавица? Это отвратительная старуха. Мара! Ночной кошмар, который теперь всегда будет терзать его. Неужели не ясно? Все повторяется с ужасающим постоянством и будет повторяться день ото дня. Он уже никогда не выберется из этой липкой паутины. Кошмарный сон. Вечный сон…
– Ты будешь мой… – нашептывал ласковый голос, – ты уже мой…
– А если?..
– Мой… мой…
– И все-таки?..
– Мой… мой…
Десяткин изо всех сил затряс головой, потом до отказа выжал педаль акселератора.
Вперед, а там будь что будет!
– Странная, однако, история случилась с вашим мужем, – сочувственно сказал пожилой, седенький доктор, рассеянно листая страницы истории болезни.
Заплаканная дама, сидевшая перед ним, была Татьяной Десяткиной, женой несчастного Валеры. Она прилетела из Москвы сразу же, как только получила телеграмму с сообщением о том, что ее Десяткин попал в автокатастрофу и находится в тяжелом состоянии.
– Совершенно непонятно, как он умудрился на совершенно пустой дороге врезаться в молоковоз. Да еще как врезаться?.. На вашем муже буквально места живого нет. Сломана рука, почти все ребра… Повреждены внутренние органы, в частности легкие. Сильное сотрясение мозга… Да что перечислять… Три дня не приходил в сознание! Словом, он у вас счастливчик. Не подвернись, на счастье, машина, которая отвезла его в село, в здравпункт, быть бы вам вдовой.
– И в ГАИ мне то же самое говорили, – дрожащим голосом сообщила Татьяна. – Но почему, почему?! Он ведь – прекрасный водитель!
– Меня это тоже удивляет. Можно было бы предположить, что он был пьян. Однако анализ крови показал обратное. То есть абсолютную трезвость. Значит, авария произошла из-за переутомления. Проще говоря, он заснул за рулем. Но, все хорошо, что хорошо кончается. Сейчас его жизнь уже вне опасности. Так что, молите Бога…
Когда Валера очнулся, он долго не мог понять, где находится. Тишина… Белые стены… Потом дошло: он в больнице. Пока лежал неподвижно, вроде ничего не болело, но едва пошевелился, вздохнул поглубже, как острая боль пронзила его до кончиков пальцев на ногах.