Мара
Шрифт:
– А ты знаешь такого человека?
– Знаю. И совершенно бесплатно отведу тебя к нему. Горохов помнит добро.
– Кто такой Горохов?
– Это я и есть.
– А-а… – протянул Валера. – Рад познакомиться. Так поехали к твоему человеку.
Десяткин не мог бы объяснить даже самому себе, что вдруг на него нашло. Человек он был простой, до сих пор в разную чертовщину не верил, но утренняя беседа с Борей что-то сдвинула в сознании. Нарушила привычное восприятие повседневной жизни. Утопающий, как известно, хватается за соломинку. В общем, Десяткин решил прибегнуть к помощи специалиста.
Человек, о котором говорил Флегонтыч-Ферапонтыч, жил в Старом посаде, на окраине города. Нужно сказать, что Старый посад был не просто захолустным пригородом. Некогда именно отсюда пошел и весь город. То ли при Иване Грозном, то ли при царе Василии Шуйском в этом месте поставили небольшую крепость. Постепенно она обросла домами, лавками, кабаками. В середине девятнадцатого века здесь был деловой центр города, от которого сохранились торговые ряды. Но все проходит. Город строился, перемещал свое громоздкое тулово все дальше и дальше, а Старый посад хирел и ветшал. В начале двадцатых годов тут доживали свой век купчихи-салопницы, мещане, непонятно чем живущие, какие-то странные личности – не то обломки дворянских родов, не то сутенеры. Старый посад упорно цеплялся за «раньшую жисть».
Колокольный звон заглушал здесь хриплый рев репродукторов на столбе, а репертуар городского шарманщика ограничивался допотопными шлягерами: «Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне» и «Разлукой». «Смело, товарищи, в ногу» шарманка отказывалась играть категорически.
Случайно попавший сюда партиец или даже сочувствующий ВКП(б) с удивлением смотрел на заросшие сиренью ветхие особнячки, на старух в чепцах и шушунах, сидевших на лавочках возле покосившихся ворот, на облезлое золото церковных куполов.
– Черт-те что! – возмущенно всплескивал руками партиец или сочувствующий. – Вроде и революции не произошло. Вроде не шлепнули царя Николашку…
А иной гражданин тоскливо вздыхал и украдкой крестился на купола. Впрочем, таких было немного. Время шло, огромную страну перетрясли сверху донизу, и в Старом посаде появились иные обитатели. В середине тридцатых годов он прослыл прибежищем хулиганья и разного уголовного элемента. Эта слава сохранилась за ним и поныне. Правда, с некоторых пор в Старом посаде началась реконструкция. То тут, то там стали вырастать добротные двух– и трехэтажные дома со всеми удобствами; некоторые из них выглядели не хуже каких-нибудь заграничных вилл. О том, кто их строил и на какие средства, в городе ходили разные слухи, но все сходились на том, что деньги эти «нечистые». Десяткину случалось появляться в Старом посаде два или три раза. Сначала он забрел туда в поисках древностей. Ничего ценного не попалось, зато он чуть не был избит местными аборигенами. Еще раз он побывал здесь у клиента, чье поместье, другого слова не подберешь, поразило даже видавшего виды Валеру. Мало того что в доме имелись сауна и бассейн, мало того что гараж походил на бункер фюрера, а в самом гараже стояли «мерседес» и «джип», – но в доме имелся еще и зимний сад с тропическими растениями и фонтанами, у которых щебетали попугайчики и канарейки.
И вот этот-то богатый клиент непременно хотел иметь Айвазовского. Десяткин же предложил ему морской пейзаж неизвестного мастера, однако мазня без подписи была с негодованием отвергнута, а самого Валеру едва не спустили с лестницы. Потому Десяткин и не любил бывать в Старом посаде, поэтому чуть было не передумал туда ехать.
– Все будет нормально, – успокаивал Валеру Флегонтыч-Ферапонтыч, – к бабке люди идут со всех сторон, и никого здесь не обижают. Она местной шпане платит, чтобы они ее охраняли.
– Так это женщина?
– Бабка. Собственно, не совсем бабка, а мадам преклонного возраста. Видная, надо сказать…
– И что, действительно к ней народ идет?
– Еще как! – Старик захихикал. – В основном, конечно, бабье. На картах поворожить или присушить кого. А иные о судьбе спросить.
– Что за глупости? – усомнился Валера.
– Точно говорю. Она как баба Ванга. Слыхал, наверное? В Болгарии которая живет… А эта – в Старом посаде. И судьбу предсказывает, и порчу снимает. Понимающая женщина.
– А звать-то ее как?
– Ингрид.
– Что за имя такое?
– Кто его знает. Она вроде не русская. Латышка или немка. Говорит чуток с акцентом.
– Ну а ты ее откуда знаешь?
– А кого я не знаю? – уклончиво ответил старик. – «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…»
– Опять балаболишь, несерьезный ты, дед, а еще историк…
– Бывший, – возразил Флегонтыч-Ферапонтыч. – А что касается серьезности… Стоит ли быть серьезным? Ведь глядишь, и крыша поедет…
– Ты на что это намекаешь? – насторожился Десяткин.
– Какие намеки? Просто к слову пришлось.
Вскоре они выехали на пыльные извилистые улочки Старого посада. Флегонтыч-Ферапонтыч уверенно указал дорогу, словно бывал здесь чуть ли не каждый день.
Возле аккуратного справного домика сидели на скамейке несколько женщин.
– Сколько она берет? – поинтересовался Десяткин, притормозив у скамейки.
– По-разному, может назвать очень большую сумму, а может и ничего не взять. Но лучше с ней не торговаться. Себе дороже выйдет.
– Понял. Ладно, иди договаривайся…
Флегонтыч-Ферапонтыч засеменил к дому. Его не было довольно долго. Наконец он вернулся и сказал, что нужно подождать.
– Сколько ждать? – нахмурился Валера.
– Часов пять.
– Сдурел ты, что ли?
– Уж так она велела. Да и то из уважения ко мне. А так бы неделю ждал. Тут очередь, списки…
Валера не поверил старику, который явно набивал цену, однако решил смириться.
– Ты увези меня в город, – сказал Флегонтыч-Ферапонтыч. – Перекуси, умойся, а вечерком подъезжай.
– А ты?
– Я-то тебе на что? Все договорено. Приедешь, постучишь в ворота, откроет тебе бабенка в черном платке. Скажешь, кто ты есть. Не волнуйся, все будет о'кей.
Развязность Флегонтыча-Ферапонтыча не понравилась Десяткину, но он смолчал, завел «копейку» и резко рванул с места. Притормозив по желанию старика у гастронома и вручив ему на прощание десятитысячную купюру, Десяткин решил съездить в свою лавочку – узнать, как идут дела.
В лавке торговала девушка Наташа, на которую, как говорил своим приятелям Валера, «можно положиться».