Малкут
Шрифт:
Русинский не любил экспромты. Этот вид творчества никогда ему не давался. Вообще, люди, заставлялвшие его соображать слишком быстро, вызывали в Русинском сильную неприязнь. В этот миг он напрягся всем телом и загодя почуял, что его отмазка пролетит мимо цели, но произнес самым приятным голосом, на который был способен:
– А-а, вот в чем беда-то. Да ты не волнуйся. Петро остался у меня. Понимаешь, немножко выпили, отключился... А утром он уехал к какому-то профессору, для консультации. Какая-то машина времени, или что-то в этом роде...
Голос Вероники и даже ее взволнованное сопение провалились в тишину. Она переваривала две противоречивые вещи: проект вычисления временного алгоритма, о котором Петр неоднократно ей рассказывал, и новость о профессоре, к которому Петр отправился впервые за всю их пятнадцатилетнюю совместную жизнь, забыв предупредить ее по телефону.
– А ты не помнишь фамилию профессора?
– с надеждой спросила она.
– Что-то на букву вэ, - напряженно соврал Русинский.
– Волынин, да?
– обрадовалась Вероника.
– Ну да, я знаю. Это в НИИ биологии, да? Ах, извини, ты, конечно, не знаешь Волынина... Ну ладно. Передавай привет Лане. Пока.
Русинский блеснул чистейшим, быстрым и округлым "au revoir" - в университете его всегда хвалили за произношение - и положил трубку. Утренняя тревожность проснулась в нем опять и угловато повернулась в глубине грудины, с какой-то особенной подлостью задев сердце и ту незаживающую рану на месте ребра, что отдано навеки, но вместо шоколадки и значка "Почетный донор" оставило лишь сладкую тревогу и захватывающую неуверенность.
Русинский засобирался.
– Ты куда?
– поинтересовалась Лана, с кошачьей грацией протягивая руку к столику, где лежали ее очки.
Русинский натянул джинсы, присел у кровати и поцеловал Лану в продолговатый коричневый сосок.
– Дамские пальчики, дамские пальчики... Где-то запали опять ваши мальчики. Петро загулял. Пойду оттаскивать от тела.
Он знал, что Лана не скажет лишнего даже своей лучшей подруге.
***
Пожалуй, для марта погода была слишком теплой. Русинский не мог привыкнуть к неправильным изгибам климата. В глубине души он считал, что резкие скачки температур ведут к несчастью.
Настроение стало препоганое. Автобус 55-го маршрута симметрично опоздал на 55 минут. Невесть откуда возникла контролерша и Русинскому пришлось вспоминать об увольнении из органов, когда он вынимал из кармана удостоверение. Кроме прочего, зверски хотелось есть.
До общежития он дошел быстрым нервным шагом. Открыл незапертую дверь своей комнаты и убедился, что Петра в ней нет. Затем открыл замок в расположенную справа секцию и постучался к Тоне. Никто не ответил. Русинский толкнул дверь - она оказалась открытой.
Было темно. Петр сидел на полу в расстегнутых брюках. Его желтая сорочка, купленная в Ангарске пару недель назад, встала на спине коробом и напоминала крыло майского жука, неопрятно выглянувшее из-под черного панцыря. Раскачиваясь из стороны, Петр хихикал и смотрел прямо перед собой, при чем его взгляд был не то чтобы веселым или бессмысленным, но скорее слегка озабоченным, как у чиновника горкома, застигнутого с секретаршей. Когда Петр взглянул на Русинского - взгляд был совершенно стерильный, бессмысленный и где-то даже одухотворенный - он почувствовал, что у него подкашиваются ноги.
– Петро, очнись, - произнес Русинский - как оказалось, самому себе. Каляин не подавал признаком умственной ипостаси бытия.
Русинский медленно поднял взгляд. В дальнем конце вытянутой как носок подростка комнаты, на стуле у зашторенного окна, сидел зловещего вида гопник в Тониной норковой шапке, черной рубашке из поддельного шанхайского шелка и в грязнокоричневых широких штанах. Его длинную кадыкастую шею украшала красно-золотая цепь. Пальцы были унизаны перстнями с толстыми барельефами в виде черепов и каких-то других цацек, выполненных по моде древнеримских плантаторов.
Минуту или две они молча смотрели друг на друга. Гопник кадыкастый не выдержал, сморщился как от изжоги и, вскинув пальцы, словно ракеты к бою, смачно сплюнул Русинскому прямо под ноги.
– Че, лошарик позорный, зверюга ментовская, зыришь на меня?
– с надрывным шипением вопросил гопник и сморщил гусиную кожу скул в улыбке. Корешок твой, да? Самое место под нарами Петюне твоему, по-ал? Пе-тю-ю-юня, - подчеркнул он, вытянув омерзительно белые губы.
– Нельзя из мамки вылазить с таким именем. Или, может, ты тоже - того? Петя-петушок?
И разразился булькающим смехом с резкими горловыми перепадами.
– Тварь...
– прошептал Русинский и двинулся к гопнику. Тот вскочил со стула, но, не приходя в сознание, Русинский нанес ему точный сокрушительный удар правой в челюсть. Гопник сковырнулся на кровать, грохнулся лбом о стену и клюнул носом в пол. Шапка отлетела в сторону.
Гопник вскочил на ноги, смазал с лица ухмылку и глумливо-визгливым голосом Тони заголосил:
– Ой ты поглядь-ко, поглядь, каков ухарь-то бравый!
И бросился на Русинского. Он отбил его руку, но гопник зашел сбоку и Русинский почувствовал, что слева его резанул нож. Быстро обернувшись, Русинский вновь ударил гопника в подбородок. Тот снова отлетел в дальний конец комнаты. Выроненный нож загремел о половицы. Русинский взялся за ребро: сочилась кровь. Внезапно гопник привстал и впился в Русинского пустыми белесыми глазами. Русинский явно ощутил, что его мозг начинает мертветь, с каждой секундой сердца, удар за ударом, деревенеть, терять энергию, становясь все тяжелее. Мысли путались, все перемешалось в хаосе догадок, фраз, воспоминаний, голосов начальников, друзей, жен, продавщиц и каких-то билетерш в кинотеатре "Стерео"; возникло непонятное эхо, глаза ничего не видели - только туман, заволокший пространство. Русинский стоял как вкопанный, где-то в дальних уголках сознания удивляясь тому, что совершенно не чувствует беспокойства. Его мозг стремительно пустел, и казалось, что все его нематериальное содержимое быстро вытекает через темя, попутно распуская клубок извилин, и только что-то неподвластное этому потоку не давало ему упасть и сохранять контроль над происходящим.
Вдруг сознание вернулось к нему - резко и больно, словно оттянутая резинка. Гопник зарычал и упал на колени, свалился на бок.
– Ах, какие мы прижимистые...
– пробормотал он.
Русинский медленно приобретал способность соображать, но вначале мысли его были чисты и наивны, как в юности. Ему показалось, что лицо непрошенного гостя свела судорога зевоты, или сильного переживания, течение которого он прервал своим неуместным вмешательством; на секунду он вспомнил нервные судороги, сводившие скулы инженера Шклова, зама своего отца (зама, зама, озза рахама озаи, - вспыхнула непонятная фраза) - но инженер давно не стеснялся своей патологии, с тех пор как все привыкли к ней, и часто сидел с перекошенным зерцалом души за праздничным столом, когда встречали Новый год или первомайские праздники у его, Русинского, родителя; но нет - все эти ассоциации мгновенно вылетели из его головы, едва лицо гопника выступило из тени. Замешательство сменилось тихим уверенным ужасом (такое бывало с ним в детстве перед прыжком в воду с ветки старого дуба, вклинившейся в воздушное пространство над речкой), щеки гостя, его глаза, зубы и даже казалось волосы съежились, и теперь похабно расползались по передней части черепа, превратившись в ненавистное, мрачное, нечеловеческое рыло.