Чтение онлайн

Нам с Викой кажется, что все в городе прежде всего подчинено Лицею, учебному заведению, которое самим своим названием поражало публику в России. Происходило оно от названия школы искусств в древних Афинах, где учился Аристотель. 19 октября — дата открытия Лицея, когда на карнизах здания пылали плошки, а на балконе был установлен иллюминированный щит с вензелем. Нам скажет хранитель музея-лицея Светлана Васильевна Павлова, что Лицей ежегодно посещает четверть миллиона человек. А 19 октября ежегодно музей-лицей как бы вновь превращается в Лицей: приезжает, приходит молодежь, студенты. В бархатных костюмах бегают мальчики из хора ленинградской капеллы. Бегают по классным комнатам, длинной, окрашенной под розовый мрамор лестнице, «шинельной» и вестибюлю, оглашая их юностью и волнением: мальчики готовятся к торжественному выступлению в зале.

«Была пора: наш праздник молодой…»

А у памятника юноше Пушкину в лицейском саду уже началось торжественное выступление школьников из школы-интерната города Пушкина.

«В те дни, когда в садах Лицея я безмятежно расцветал…»

И они безмятежно расцветают в тех же садах и парках. И стоит для всех сюда приходящих сложенное из путиловского камня, обнесенное перилами с медными шишечками лицейское парадное крыльцо, которое, как и прежде, «В ясные дни… почти всегда освещено солнцем».

Видели мы и пригласительные билеты на 19 октября за многие годы. Светлана Васильевна их собирает. Каждый билет маленькое произведение графики. На одном из билетов здание Лицея, просвеченное большой центральной аркой посредине и двумя по краям, — рисунок Пушкина.

Светлана Васильевна сказала, что пришлет нам пригласительный билет на 19 октября.

Она прислала. На билете — юноша Пушкин, в легкой летней рубашке, сидит на траве, закусил кончик гусиного пера, задумался: рисунок Нади Рушевой.

Мы же оставили Светлане Васильевне нашу газетную публикацию о старшем и младшем поэтах, на которой написали свой домашний адрес. Это уже все потом, на исходе дня, когда мы после дачи побывали в Лицее и постояли на его освещенном солнцем крыльце.

Вернулась уборщица.

— К вам выйдет научный сотрудник.

Отворяется дверь (именно отворяется) сбоку коридора, и на пороге в длинном белом с голубым платье, волосы тоже длинные, лежат на груди свободной, нетугой косой, в руке белый футляр для очков, предстала (именно предстала) молодая хозяйка дома.

Как вы думаете ее звали? Натальей…

Ни я, ни Вика не удивились — все вело к нечто подобному, настолько дача казалась плывущей в том солнечном времени, освещенном теми далями, теми событиями.

— Доброе утро.

— Здравствуйте.

Я хотел извиниться за столь раннее появление, но Наталья движением руки пригласила нас следовать за собой.

Ленинградка Алла Дмитриевна Загребина поразила меня рассказом о том, как в Неву летом вошел парусник под алыми парусами. Алые паруса для детей и взрослых, для всех.

Для меня сейчас Белая дача — царскосельский парусник, который вошел для детей и взрослых в город Пушкин, бросил якоря и встал у зеленых дубов.

Наталья ведет нас внутрь дачи утренней молодой походкой. Длинный подол приоткрывает белые на каблуках туфли. Влажное царскосельское утро в этой девушке, в этой даче, в нас самих. Влажное, сверкающее, зеркальное.

Начинает рассказ о Пушкине и Наталье Пушкиной нынешняя царскосельская Наталья совершенно необычно.

— Как и у юной царевны Психеи были две сестры, так и у Натальи Николаевны Пушкиной были две сестры. И как у царевны Психеи был божественный муж, так и у Натальи Николаевны был божественный муж. И как царевна Психея потрясала множество местных граждан и множество иноземцев недосягаемой лазурной красотой, так и Наталья Николаевна потрясала. Под смертными чертами девы люди чтили величие богини. О двух старших сестрах, об их умеренной красоте, никакой молвы не распространялось. И как царевне Психее следовало бы жить независимо от сестер, остерегаться их, так и Наталье Николаевне следовало бы не брать в дом своих сестер. Как у Психеи родилась дочь, так и у Натальи Николаевны родилась дочь…

Действительно, все совпадает, подумал я в удивлении. И ведь графиня Дарья тоже называла ее Психеей. Песнь о поэте и его жене. О чудесном суженом и о царевне, соперничающей красотой с самой Афродитой. И у Марины Цветаевой есть стихи, так, кажется, и называются «Психея», где Пушкин провожает свою Психею на бал: палевый халат — и платья бального пустая пена.

Мое внимание сразу было полностью приковано к нашей провожатой и к ее рассказу.

— И как у Психеи из пылающей лампы неосторожно на плечо Амура упала капля горячего масла, когда Психея ночью смотрела на своего мужа, так и у Натальи Николаевны Пушкиной упала капля горячего масла, неосторожная, обжигающая. Эх ты, дерзкая лампа, ты обожгла бога. Это я вам пересказываю Апулея — пятую книгу его «Метаморфоз».

Да. Верно. Пятая книга, кажется.

— У Натальи Николаевны Пушкиной все случилось позже. Вы знаете когда. Значительно позже. А сейчас, после короткой арбатской жизни, в чем-то провинциальной, ей предстояло появиться во всем блеске на берегах роскошной царственной Невы. Психея нежнейшая! Пожалей себя, пожалей нас и святою воздержанностью спаси дом, мужа, самое себя от несчастья нависшей гибели. Это все Апулей. И пока, до поры до времени, Пушкин привез жену в лучшее, что он имел, — в свою юность, в свои хранительные сени, в свое п е р в о с о н и е.

Слово «первосоние» наша провожатая выделила.

Слово покачивает вас, как на тихих волнах. На юге Пушкин часто стоял на берегу Черного моря и высчитывал, ждал девятую волну. Иногда он вынужден был, после девятой волны, бежать и переодеваться. Первосоние — не девятая волна жизни, а это когда существенность, уступая мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях.

Так определил сам Пушкин придуманное им слово. Ваше А т м о с ф е р а т о р с т в о — слово придумал Лермонтов: так он называл воспитанницу своей бабушки Софью Бахметеву, которая была «легкой, легкой как пух!». При этом дул на пушинку, говоря:

— Это вы, Ваше Атмосфераторство!

Сладко ли видеть неземные сны? — спрашивал Александр Блок. Для Пушкина, я думаю, такие сны были сладкими. На царскосельской даче. Приятелям он с восторгом сообщал:

— Вот уже неделя, как я в Ц. С.

Рябью ходят по стенам и потолку тени от листьев дубов и лип. Где-то тихо отворилась и еще тише затворилась дверь. Тонкой клавишей скрипнула половица. Где-то ветер парусно хлопнул занавеской. Прокричала, пролетела в высоте «Белая лебедь». Где-то утренне, будто чайными чашечками, звякнули часы. Лафонтеновская молочница — девушка Пьеретта — размечталась и уронила кувшин: слышно, как из него течет молоко. Пушкину сестра еще в детстве подарила басни Лафонтена.