Чтение онлайн

«Мясница»… И слово ведь кто-то придумал подходящее, и праздник под него устроил такой, что нашел бы Андрий разумника этого — ни рук бы, ни ног, ни головы его бесовской… и имени б не осталось!

«Пуще всего досада у человека возникает на того, кто не таков, как он сам, — а лучше его самого, — говорил Свитайло. — Потому, когда будешь входить в Волкоград, непременно перекинься в зверя, чтобы не дразнить их. Понять двоедушцев можно, ведь обладали двумя ликами, двумя свободами, а теперь вынуждены жить в стенах города, среди зверья (человек ведь верит в то, что видит, а не в то, что сердце подсказывает). Из зависти всякое может случиться; так лучше уберечься, не вводить их во искушение».

Про эти свойства души человеческой знал и Прохорук. И еще знал (кому ж, как не ему знать!), что порой тянет людей на звериные поступки, да чтоб погаже, поотвратительней. Потом стыдятся, но если гуртом что-нибудь такое вытворяли, то как бы получаются меж собой повязаны, тогда их легче подчинить своей воле. Вот и затеял ясновельможный пан Иван Мясницу, а если по-простому — человечье жертвоприношение. На то и купцов приспособил — раньше они привозили товары из Яви да Вырия, а теперь рыскали шляхами в поисках живых людей, связывали их или каким иным способом заманивали в Волкоград, а потом — костры на площади, толпа, на куски рвущая мясо подсмаженное…

Андрий долго не хотел верить этим слухам. Про Ивана вообще ничего не знал с той поры, как завез его к двоедушцам.

Теперь вот враз все раскрылось. А потом, когда они в кабинете Прохорука вдвоем остались, и остальное прояснилось.

— А что Мясница? — сыто улыбнулся ясновельможный на Андриев вопрос. — Очень даже удачно с нею получилось. Знаешь, когда в зверином теле из года в год сидишь… незабвенные, признаюсь тебе, ощущения. Друг на друга рычать начинаем. Я их едва удерживаю, заставляю вот на задних лапах ходить, чтоб совсем не обопсели.

— Из одного, значит, человеколюбия?

— Этого, Андрию, не надо — что не мое, то не мое. Какое ж тут, скажи на милость, человеко-любие? Нет, я только одного хочу — жить! По-настоящему, Андрию, жить хочу! Я ж был лучшим Свитайловым учеником, он сам это признавал! А потом из-за дурацкой нелепицы — на всю жизнь зверем оставаться?!

— Нелепица твоя как-то не лепится к тому, что случилось. Я позже узнавал — ты ведь мертвяков поднимать из могил намерился, за что тебя добрые люди к ним, мертвякам, и отправили.

— А что же! Плохо тебя, видать, Свитайло учил, раз так говоришь. Ведь если ты избран Господом, если дано тебе знание великое, тайное — значит, и законы обыкновенных людей не для тебя писаны.

Черный волкодав по-человечьи покачал головой, глядя на седого волка.

— Дурень ты все же, Иванэ, ой и дурень!.. Жаль мне тебя. Знаешь, что Свитайло говорил? Ты был его лучшим учеником. Но потом перестал им быть, вообще перестал быть его учеником. Ученик — не тот, кто получает знания, а тот, кто постигает мудрость учителя и следует его путем.

— Что-то ты сам с собою не в ладах, Андрию. Говоришь одно, а поступаешь по-другому. Да ты ведь сам, шановный, привез мне хлопчика для Мясницы — сказал еще стражникам на входе, что купец. А наши да-авно вас заприметили, все решали, кто такие да для чего явились. Правда, не знал я, что ты двоедушец.

— А я и не двоедушец, — тихо проронил Андрий.

Услышав это, Прохорук, видимо, догадался о намерениях гостя — а может, к тому времени они уже легко читались в пылающем взоре черного волкодава. Волк прыгнул на Андрия, пытаясь добраться до горла, — но тот одним мощным движением ухватил его за загривок и отшвырнул через всю комнату в дальний угол. Потом, не медля ни мгновенья, перекинулся через голову и оборотился в человека. Завидев это, седой волк только обрадовался — он решил, что так ему будет легче совладать с противником.

Но выстрел из рушницы, снятой со стены, доказал обратное.

— Все-таки плохим ты был учеником. Свитайло всегда говорил: «Не вешай на стену заряженную зброю — выстрелит». — Андрий отшвырнул рушницу и, снова перекинувшись в волкодава, помчался в коридор, кинув только возникшему за дверьми Степану: «За мной!»

И — началось!..

…две стрелы, которые никто не в состоянии остановить — ибо кто даже в помыслах своих способен встать на пути у молний?

Они неслись как бешеные, будто все черти из пекла вознамерились догнать их и утопить в кипящей смоле.

Стражники-медведи на входе, конечно, услышали выстрел — но откуда им было знать, что он означал.

— Тревога! — рявкнул им Андрий, выскакивая из дверей на площадь. — Здание охранять, никого не впускать, никого не выпускать — приказ ясновельможного.

— Слушаюсь! — делово ответствовал медведь, который помнил Андрия с прошлого посещения Волкограда.

Впрочем, Ярчук не сомневался, что очень скоро сурок Матвей пересилит страх, поднимется в кабинет управителя, а потом поспешит с «ужасной вестью» к стражникам. Так что времени было очень и очень мало.

И вообще, не те мгновения нужно считать, которые остались до сурковой смелости, а те, за которые им со Степаном следует до Мыколки добежать. Потому что — «привез хлопчика для Мясницы — сказал еще стражникам на входе, что купец», — а купцами здесь нынче людоловов называют.

Только б успеть! Только б, Господи, успеть!..

Они выскочили за ворота, и — шляхом, прямо к той рощице, где оставил Орлика с Мыколкой. А там уже вскипало, щетинилось, слюну роняло, кровянилось — звериные хребты гнулись коромыслами, рык стоял до небес, земля вытоптана, вся покрыта пеплом сбитых с ветвей золоченых яблок. И — ржание, и крик хлопчачий: «Держись, Орлику! А ну, чоботы, наподдай им, иродам!»

Бредит хлопец, не иначе. Ну, ладно, с этим потом разберемся.

Они вонзились двумя лезвиями в это вздыбленное варево чужих жизней — и пошли кромсать, да так, что в какой-то момент Андрию показалось: никогда уже не станет он снова человеком, просто не сможет перекинуться обратно, а даже если и станет, прежним — никогда.

— Остановись, Андрию! Все уже, все, закончилось… — Это Степан.

Огляделся — действительно, закончилось. Два или три пса, прихрамывая, удирают в сторону города, остальные лежат вповалку, кое-кто достанывает, но жизнь уже ни в одном долго не удержится.